Ни капельки не страшно — Муки перевода

Знаете, я стал стихийным лингвистом (тем самым, по которым покойный профессор А.А. Зализняк проехался катком в одной из своих монографий) совершенно невзначай. Да, в школе я фанател по английскому. Выигрывал все олимпиады. И даже вне конкурса занял второе место среди ребят годом старше (да и то лишь потому, что меня засудили). Но прям вот чтобы взять и увлечься теорией языка – в мыслях не было. Меня интересовало только одно – мироустройство. И цель была наивна: разобраться и понять, как нужно жить правильно. Несмотря на наивность цели, я разобрался. Но в ходе поисков докопался, как сейчас понимаю, до причинного уровня всей Матрицы.
Итак, язык. Мы ведь даже не задумываемся, а что именно выражает устная или письменная речь. Каким-то непостижимым образом звуковые или зрительные раздражители самостоятельно, помимо нашей воли, формируют в уме некие «мультики», которые сами себя нам предъявляют, а мы их – смотрим… и понимаем. Или думаем, что понимаем. И весь этот механизм мы сами лично никогда не настраивали, в нём никогда не разбирались. В таком виде мы представляем собой уровень биокомпьютеров, которые настраиваются сторонними программистами. Никому неизвестными, хорошо замаскировавшимися.

Любой язык начинается с естественного языка, задействованного в предметном общении. И потому мы привыкаем считать, что слова связаны с внешней реальностью. Мы развешиваем слова-ярлыки на предметы вовне. И дальше живём в этих самых ярлыках.
Поэтому когда мы переходим к языку специальному, когда речь начинает касаться субъективных абстракций, вымыслов и фантазий, мы – в силу выработанного за годы предметной деятельности рефлекса – продолжаем считать, что речь идёт о чём-то лежащем вовне.
На этом фоне мало кто вообще понимает, что слова – это форма репрезентации. Ре- означает повторная, презентация – это представление. Представление, изначально сформировавшееся в уме говорящего. То есть,

любая речь имеет своим содержанием презентации (представления), присутствующие в уме говорящего.

Отсюда резкий, как опасная бритва, вывод:

с чужих слов мы познаём исключительно содержание черепной коробки информатора,

и больше ничего.

По-хорошему, сказанное должно кого-то отрезвить, кого-то обескуражить. Ну а особо отпетые нонконформисты просто не согласятся с таким выводом. На что имеют полное право.

Но, увы, в двух этих кратких тезисах содержится больше мудрости, чем во всей индийской философии.

Есть из этого практически ценные следствия.
Во-первых, при таком понимании вы становитесь пуленепробиваемым для чужих словесных атак. Почему? Да потому что вы научаетесь совершенно верно отождествлять слова с содержимым чужой черепной коробки. Когда меня поливают словесным поносом, я отчётливо понимаю, что человек с этим поносом живёт денно и нощно, а потому просто от безысходности, задыхаясь в своём говнище, пытается проблеваться. И ко мне его слова не имеют никакого отношения. Что бы он там ни говорил. Сказанное – это форма манифестации тех идей, с которыми он «спелся» и «живёт душа в душу». Ну, если у него такие бесноватые идеи, то ему можно только посочувствовать.
И поэтому всякие глупые психотренинги по мягкому ослаблению гордыни, когда вам, например, говорят безостановочно: душечка, лапочка, солнышко, рыбонька, мразь паскудная, ненаглядная, нежная, тварь болотная, цветочек аленький, любовь всей моей жизни… – оказываются просто смешны в своей нелепости. Ибо вместо заигрываний со своим эго вы научаетесь иметь опору в самом себе, а чужие слова для вас становятся что для слона дробина. Причем, что хорошие, что плохие. Они просто теряют свой сок. Нет, это не решает проблему загрязнения эфира. Выблеванное кем-то ментальное дерьмо всё равно придётся подтирать. Но это уже механическая работа, не травмирующая психику. И даже этого прикладного значения двух приведенных тезисов хватило бы с лихвой, чтобы оправдать их важность. Но это не всё.

Во-вторых, вы чётко осознаёте, что раз слова – это форма ре-презентации, то и они вторичны. По сути, это примитивный суррогат тех представлений, которыми с вами хотел бы поделиться информатор. Хотел бы, да не может. Ибо внесловесно мы воспринимать информацию не приучены. Обратите внимание: я не сказал «не можем». Я сказал «не приучены». Невербальная информация – это совершенно очевидный факт. Именно невербально, в обход слов-суррогатов, мы можем передавать информацию с гораздо меньшим коэффициентом искажения, сокращая энтропийность коммуникативных актов. Но, увы, нас к этому жизнь не готовила.
А раз дело обстоит так, то наша задача – не привязываться к словам, а пытаться «заглянуть за» и «увидеть» те презентации, которые этими словами выражаются. Несмотря на иррациональность такой задачи, она реализуема. Просто придётся нарабатывать эту самую способность неконвенциального считывания того, что я много лет называю «пакетами». И если у вас более-менее свободный от мирского шлака ум, то это вполне себе посильное дело.
Ну и третье следствие прикладного толка касается уже непосредственно переводчиков. Честному переводчику должно быть понятно, что в процессе перевода он работает не с буквой, а с духом. Если быть буквоедом, то весь перевод сведется к пословному подбору пар репрезентаций (слов, фраз) исходного языка и языка перевода. При этом пользоваться мы будем костылями в виде двуязычных словарей. И вот это – худшее, что может быть подано под видом перевода.
В действительности же задача переводчика – умудриться «увидеть» те внеязыковые представления, которые автор текста оформлял в виде слов, репрезентовывал своим читателям или слушателям. И вот когда представление «увидено» (что означает, что оно либо нашло тождество среди ранее сформированных представлений переводчика, либо переводчик сформировал в себе соответствующее представление, изучая долго и упорно формы выражения той или иной идеи), тогда уже можно подбирать ему подходящую форму выражения (репрезентации) на языке перевода.

Речь служит инструментом обмена исключительно представлениями. Причем, шанс того, что оформленное словом представление совпадёт полностью с тем, которое образуется в уме воспринимающего, равен нулю. Но, как правило, нам достаточно совпадений в главных чертах, чтобы «понимать» друг друга, или думать, что понимаем.

Слово «понимать» в русском языке означало «брать». Поэтому «понять» — это всегда «взять» закодированную идею (то самое представление или презентацию). «Не понимаю» – это когда я не вижу стоящих за словами идей. И этому много разных предпосылок, которые требуют самостоятельного изучения.

Чтобы наглядно показать, как мучается переводчик, я решил выписать линейно поток своих мыслей, который сопровождал мою работу по переводу простейшего детского текста.
Сначала предыстория. Я выбрал на Story Weaver текст на английском языке для самостоятельного перевода своему ученику. Параллельно сам перевёл его на русский. Ну а затем уже, в рамках самотренировки, с русского – на санскрит.

Пара слов о тексте. Рассказ «I Am Not Afraid!» был в свое время опубликован в бумажном виде индийским издательством Pratham Books, что вроде как давало гарантию качества языкового материала. Собственно, поэтому я его и выбрал в работу. Иллюстрации выполнены шикарно, профессионально. В общем, на первый взгляд никаких проблем не предполагалось.

В экспериментальном режиме я попробую указать базовые синтаксические концепты в отношении каждого простого предложения.

(1) I am a big girl.
Я большая девочка.
वृद्धा बालिका अस्मि।

«Бытие признака объекта» (что какое).

Если задуматься, это фигура речи. Нам показывают явно маленькую девочку, которая заявляет (вопреки фактам), что она большая. Но, на удивление, в этой части языковое мышление русского языка никаких странностей не замечает. Мы встречаем деток, которые, делая первые робкие шаги в вопросе становления личности, заявляют: «Я уже большой мальчик!» И вроде всё нормально. Мы даже не пойми каким местом, но понимаем, что под «Большой» он понимает не размеры (хотя это первичное значение слова Большой), а степень своей зрелости, возмужалости.
Хотя в том же английском идиома big boy употребляется а) к великовозрастным инфантам и б) к грузным парням (русск. здоровяк). Но мы же помним, что значения слов задаются контекстом. И в нашем случае контекст решает.
Передаваемая идея здесь такая: «Субъективно завышенная самооценка объективно маловозрастного человека».
Проблемы начинаются при переводе этой вполне себе запутанной презентации на санскрит. Всё дело в том, что в нём все лексемы со значением «большой» передают идею масштабности в целом или размеров в частности. Поэтому, допустим, я не могу сказать अहं स्थूला बालिका, потому что передаваемое значение: «Я крупная (полная) девочка». И вот, казалось бы, простейшее предложение в тексте для детей, а мы упираемся в отсутствие вербализованного концепта в языке перевода. К счастью, когнитивная лингвистика подтверждает такую проблему. Иначе бы я еще долго занимался самоедством, пытаясь понять, где я недорабатываю.
Что делать мне как переводчику в подобных случаях? Поломав голову, я исхожу из следующего. В исходном тексте имеется явная (или подразумеваемая) фигура речи. Следовательно, я вполне могу «сочинить» аналогичную фигуру речи на языке перевода. И я её сочинил: वृद्धा बालिका अस्मि, что буквально означает «Я зрелая (старая) девочка». Что любопытно, анализируя уже существовавший перевод данного рассказа на санскрит, я заметил, что переводчик (индиец) также не сумел подобрать подходящую лексему и… подменил смысл: अहं प्रगल्भा बालिका «Я отважная девочка». В целом удачно. Но, во-первых, лексема प्रगल्भा относительно редкая, чтобы её вставлять в детские рассказы, а во-вторых, в тексте вовсе не про это.

(2) I go out of the house alone.
Выхожу одна из дому.
अहं गृहात् बहिः स्वयं निर्गच्छामि।

«Самостоятельное перемещение агенса» (кто идёт откуда куда).

Передаваемая презентация может быть чуть разнящейся:
(1) «Маленькая девочка на регулярной основе одна выходит из дома гулять» (настоящее простое) либо
(2) «Девочка в сам момент речи выходит гулять» (настоящее длящееся) либо
(3) «Девочка прямо сейчас собирается выйти одна из дому» (настоящее в значении непосредственного будущего).
Причем, эта неясность сохраняется и в русском переводе.
Первый вопрос касается временной формы. В случае (1) и (3) замечаний нет. В случае (2), который вообще-то наиболее поддерживается контекстом, формально по месту требуется Present Continuous: она же сейчас, в момент речи выходит. Засчитать это за адаптацию? (В адаптивных текстах формы Present Simple заменяют все прочие.) Посчитать это хинглишем (смесью английского и хинди) на том основании, что текст написан индийцем? Вопрос открытый.

Второе. Вот представьте ситуацию: ребенку в третьем классе нужно давать хоть какие-то тексты на самостоятельное чтение. Тексты нужны с картинками, чтобы было интересно. Перелопатив уйму, ты находишь кое-что… И вдруг оказывается, что в тексте есть грамматические конструкции, которые ему ещё и объяснить невозможно.
Go out – так называемый фразовый глагол (Phrasal Verb). Ни в третьем, ни в четвертом классе, ни в рамках всего курса средней школы они проходить фразовые глаголы не будут (их нужно изучать самостоятельно). И что мне как репетитору делать? Ведь нужно умудриться донести очень сложно доносимую мысль, что здесь go out – это лексически единое целое, а не два рядом стоящих слова. В русском языке аналогичного семантического феномена нет, чтобы можно было объяснить через аналогию с уже изученным. Да и какой у них там объем познаний в грамматике русского языка к третьему классу? В итоге, не будучи готов выдать красиво матчасть по данному вопросу, я, признаюсь, объяснил предмет крайне скомкано.

При переводе на санскрит здесь проблем не возникает, поскольку временна́я форма настоящего времени в санскрите объемлет все три варианта прочтения контекста (т.е. является семантически невнятной). Единственное, за что мы запинаемся – уточняющее обстоятельство «одна». Буквоед купится и поставит по месту слово एका Одна. Но проблема в том, что будучи количественным числительным, это слово передаёт только сухой факт количества, без требуемых коннотаций относительно того, что девочку не сопровождают взрослые. Покрутив доступные мне лексемы, я … подменил значение на «сама, самостоятельно» и взял स्वयम्. Убежден, что простые тексты должны оставаться простыми и на уровне лексики. И единственное доступное мне слово, которое бы звучало в контексте как «один-одинёшенек» — एकाकी. В женском роде будет एकाकिनी. Вы меня извините, но во всей Паuчатантре вряд ли сыщешь такую форму. Поэтому свою подмену я посчитал оправданной… Пока писал эти строки, начал сомневаться (такое бывает). Потому что первичный смысл у स्वयम् – «своими силами, на своих двоих, без посторонней помощи». Вот и думай теперь, как быть…

(3) It is so dark!
Темно-то как!..
अहो, अन्धकारः किल!..

Передаваемый концепт, как мне видится, неоднозначен. Всё зависит от восприятия говорящего. Но вообще принято считать, что в данном случае – разновид базового концепта «Инобытие объекта» (казаться чем). Природа показывает себя через состояние темноты. Хотя можно посчитать и за «Бытие объекта» (что есть). Присутствует темнота.
При переводе на санскрит мы сталкиваемся с проблемой перевода фразы «Как темно!» Но если мы сначала перейдём на уровень концепта и поймём, что передаётся «инобытие объекта» (состояние природы: где есть каково)…
Буквально это совершенно непереводимо. Поэтому перевести можно только само закодированное представление.

(4) Is someone there?
Есть там кто?..
तत्र कोऽपि अस्ति वा?..

«Речемыслительная деятельность человека». Либо «Инобытие объекта» (состояние неуверенности/любопытства/страха). Либо «Претерпервание состояния пациенсом» (говорящему не по себе от неизвестности). Либо «бытие объекта» (что есть где + вопросительная модальность). Я не могу определить точно.

(5) Who is it?
Это что?..
एतत् किम्?..

Снова проблема с классификацией. Склоняюсь в пользу «Бытие признака объекта» (кто какой + вопросительная модальность).

Высказывание в мужском роде я заменил на обезличенный средний род. Пока мы не идентифицировали объект, он мыслится для нас бесполым «нечто». Разве что антропоморфные признаки (силуэт, габариты, знаки отличия) бросаются в глаза раньше.

В русском переводе я использую дополнительную пунктуацию, чтобы передать ощущение течения разрозненных мыслей в детской голове (в режиме БМВ-медитации, если говорить терминами Свами Шивананды).

 

(6) Oh, it is only the cat.
Фух! Просто кошка…
बत! एषः तावत् एकः मार्जारः।

«Бытие признака объекта (что является каким)»?
При переводе на русский я убрал из фразы указательное местоимение «это» (В оригинале: «Это просто кошка»). Соображения те же: подражание детской обрывистой (эллиптичной) речи. Они употребляют указательные местоимения только когда спрашивают. Тем более здесь у нас идёт передача речевого мышления ребёнка, которое подчиняется несколько иным законам, чем вербализованная речь.

Здесь (и далее по тексту в аналогичных случаях) у меня возникает замечание к исходнику. Моё чувство языка просит вместо only (только) либо just (всего лишь), либо simply (просто).

А вот при переводе на санскрит дело принимает лихой оборот.
Во-первых, как точно передать модальность эмоционального облегчения «Фух»? Для этого нужно чётко знать языковые конвенции. Но на санскрите не разговаривают в быту, чтобы еще и вздохи выражать. Поэтому все насобиранные лексикографами санскритистами междометия оказываются как бы «мёртвыми»: нам очень сложно прочувствовать, а что здесь по месту просится! Наиболее очевидные кандидаты: अहो, बत и हन्त. Вообще, есть еще речеподражательные звуки: आ, ऐ, ओ. Вполне возможно, что-то из них стояло бы лучше.
Во-вторых, уточняющее наречие «просто». Каков его санскритский аналог? Здесь та же самая проблема: поскольку подлежащая переводу фраза достаточно просторечная, а просторечных конвенций в санскрите нет, нам остаётся только гадать. Кандидаты: एव и तावत्. В экзотическом значении – इव (но это будет порождать путаницу).

(7) I am not afraid.
Не страшно…
न भीता अस्मि।..

«Претерпевание состояния пациенсом» (кому есть как).

I am not afraid буквально переводится как Я не боюсь. Но если вжиться в роль, прочувствовать языковую ситуацию и бросить в нее это самое «Я не боюсь», то вдруг оказывается, что оно звучит некой аффирмацией из разряда аутогенной тренировки ёжика.

Ёжик решил освоить аутогенную тренировку. Сидит на пеньке и бубнит: «Я не пукну… Я не пукну». – «Пук!» — «Это не я!.. Это не я!»

И коль скоро так, то переводчик обязан подобрать более естественно звучащую фразу. Таково обоснование моего «Не страшно». Причем, именно так, с умолчанием «мне», поскольку а) язык детей эллиптичен и б) умолчание легко восстанавливается контекстом (понятно же, кому именно не страшно).
В санскрите мне неизвестна безличная конструкция со значением «бояться». В принципе, грамматика позволяет взять भी в пассиве: भीयते. Но когда словоформу ни разу не встречал, невозможно быть уверенным, что так говорят. Поэтому пришлось выбирать между न बिभेमि и न भीता अस्मि।

 

(8) I can see a big dark thing outside!
Вижу снаружи что-то большое… тёмное…
अहं किंचित् बृहत्, श्यामं च बहिः पश्यामि।

На мой взгляд, thing в исходнике означает именно «нечто», нечто неопределённое (хреновина какая-то). Да и по «детской логике» так правильнее.

(9) What is it?
Что это?..
किं तत्?..

В случае первого предложения концепт описывается «от объекта»: «Большой тёмный предмет виднеется снаружи».

(10) Oh, it is only the well.
Фух! Просто колодец…
बत, एषः तावत् एकः कूपः।..

С точки зрения концептов здесь пошло повторение по шаблону. Собственно, именно такие тексты с повторением конструкций и полезны в практическом плане на первых порах.

У моего ученика проблему вызвала лексема well. Он её принял за прилагательное Хороший. Перевод получился очень смешной, да. В таких случаях, по уму, нужно делать текст «под себя». Т.е. перенабирать весь оригинал и в текст вставлять сноски незнакомых лексем. Я так делал несколько текстов, но это жутко хлопотно. Дело в том, что Story Weaver не позволяет переводить английский на английский. Приходится изголяться: сначала переводить на русский, а с русского – снова на английский.

(11) I am not afraid.
Не страшно…
न भीता अस्मि।..

 

(12) And that sound! Creak creak creak!
Ой! Этот звук: «скрип… скрип… скрип…».
«ख्रेक्… ख्रेक्… ख्रेक्…» इति कस्य शब्दः?

«Инобытие объекта» (что проявляет себя звуком), либо «Бытие объекта» (что есть где), либо «Бытие признака объекта» (что является каким).

Шикарно! Проблема репрезентации звукоподражания. В нашем случае на русский переводится более-менее сносно «скрип… скрип… скрип…». Что делать при переводе на санскрит? Сто процентов, ничего такого в литературе нет. Я пошел обходным путём: посмотрел, как этот звук передают на хинди. И после этого скалькировал его в перевод. И чтобы точно было понятно, что это именно звук, я использовал инверсию синтаксической конструкции. Точнее, привел высказывание в синтагматическую форму: сначала звук, а потом маркер того, что это звук.

(13) What is it?
Что это?
किं तत्?

 

(14) Only my sister drawing water from the well!
Просто моя сестра набирает воду из колодца!.
मम अग्रजा एव कूपात् जलम् उत्कर्षति।…

«Агенс воздействует на объект» (кто делает что)

В оригинале — неполное предложение, поскольку drawing здесь выступает определением к sister, а не частью составного глагольного сказуемого. В русском и санскрите достроил до полного, сделав drawing сказуемым Набирает и उत्कर्षति соответственно. Можно было Черпает, но прагматическая установка у меня такая: вводить в текст наиболее употребимые лексемы.

(15) I am not afraid.
Не страшно…
न भीता अस्मि।…

 

(16) I hear footsteps!
Слышу шаги!
पाद–शब्दः श्रूयते।

«Инобытие объекта» (что проявляет себя звуками). Либо «Претерпевание состояния пациенсом» (кому есть как): приходится слышать шаги.

Является ли акцент на «я» значимым? Можно ли его сместить? Допустим, так:
Слышатся (раздаются) шаги! с акцентом на объекте.

И то же самое будет в санскрите:
पाद–शब्दान् शृणोमि (активная конструкция) или पाद–शब्दः मया श्रूतः (пассивная конструкция) с акцентом на акте перцепции (ощущении);
पाद–शब्दः श्रूयन्ते (безличная конструкция) с акцентом на объекте.

Если мы выдерживаем определенный стиль (в данном случае «детский, упрощенный»), то в приоритете должны быть активные конструкции, ибо хронологически мы научаемся мыслить, имея себя начальной точкой отсчёта. Все прочие формы выражения мыслей требуют абстрагирования той или иной степени. Но в санскрите я всё-таки оставил безличную конструкцию. При этом отдельным вопросом было: शब्द – в единственном или множественном числе? т.е. думают носители языка «звуки шагов» или «(монотонный) звук шагов»?

Текст содержит непоследовательность. Относительно глагола See в настоящем времени была использована правильная конструкция Can see. Но когда дело дошло до аналогичного Hear, используется допустимая, но менее правильная форма – без модального глагола Can. Едва ли это оправдано, поскольку не способствует формированию единообразия представлений в сознании ученика.
Сложности нас ждали при переводе на санскрит. Лично для меня полной неожиданностью оказалось лексическое значение слова Шаги:

мн. 1. Звуки, возникающие при движением ногами при ходьбе, беге (Современный толковый словарь русского языка Ефремовой).

Я не поленился и заглянул в Collins Dictionary:

A footstep is the sound or mark that is made by someone walking each time their foot touches the ground..

Т.е. в обоих языках речь идёт не про движения ног при ходьбе, а именно про звуки, издаваемые в ходе этого движения! Понимание этого нюанса является критичной для правильного перевода.

На санскрите нет такой специальной языковой конвенции. Здесь पादः – это Шаг в значении «движение ногой при ходьбе».
Поэтому фразы наподобие «Раздался стук в дверь» всегда передаются с добавлением метки शब्द (Звук): द्वारे ताडन–शब्दः श्रूयते.
И применительно к звуку шагов в словарях даже есть составная лексема पाद–शब्दः, но, судя по нулевой частоте её употребления, она является авторским словечком (У Апте её нет). Любопытно, что Монье её переводит будто бы тавтологично: the sounds of a footsteps (звук звука шагов). По всей видимости, лексема footsteps приобрела в английском значение «звука» не так давно и ещё век назад означала сам шаг как меру длины/ритма при ходьбе.
Если же мы переведём через पादाः श्रूयन्ते, наш перевод будет звучать нонсенсом.
Семантическая (смысловая) сочетаемость слов друг с другом именуется в Тарка-самграхе словом йогйата и является обязательным требованием к высказыванию, чтобы оно могло считаться информативным. Вот именно этой самой йогйаты у нас бы и не было. Ибо «слушать ноги» в буквальном смысле невозможно. А в фигуральном это не угадывалось бы ввиду отсутствия подобных оборотов.

(18) Who is it? Who is it?
Что это? Кто это?!
किं तत्? किंनु तत् स्यात्?!

Репетиция фразы Who is it? какую идею должна передавать по замыслу автора? Усиление тревоги говорящего? Тогда в русском языке обычно при повторе ставят «усиленные» знаки препинания. Я попробовал передать повышенную степень замешательства чередованием местоимений Что и Кто.

Наконец, идея усиления желания узнать, которую я подразумеваю под репетицией. Как её передать на санскрите? Сначала я попробовал просто через акцентуацию за счёт дополнительного глагола при повторении: सः कः? सः कः स्यात्? Потом мне показалось и этого мало, и я вспомнил про частицу नु, после чего переиграл всю фразу. Причем, перевел её в средний род, поскольку с किं частица नु звучит естественно, а с कः – не встречал ни разу. При этом до сих пор не уверен, насколько корректно в этом месте получилось.

 

(19) It is my mother.
Это моя мама.
एषा अपि मम अम्बा।

«Бытие признака объекта» (что является чем) или «Бытие объекта» (что есть где).

Здесь замечание к исходнику. Слово Mother звучит официозным Мать. Дети так не говорят. Они говорят Мама, Мамочка. По всей видимости, это проблема хинглиша. Дело в том, что для неформального Мама индийцы используют заимствованное из хинди слово Amma, у них нет американского Mom или британского Mum. Видимо, в попытках «очистить» язык от хиндицизмов для публикации рассказа выбрали неудачную лексему. Наиболее напрашивающаяся – Mom.

(20) She has come home from the fields.
Она идёт с полей домой.
सा क्षेत्रात् गृहं प्रतिगच्छति।

Has come – форма Настоящего перфектного времени. Несколько нелогично в явно простом тексте использовать эту фразу. Но как переиграть текст, чтобы уйти от этой ещё неизученной грамматической формы? Вопрос. Я бы заменил на фразовый глагол to be back. Идея в том, что грамматически форма is back является формой Настоящего простого, а заучить значение фразового глагола проще, чем начать раньше времени объяснять грамматику неизученной категории языка.
В русском я и вовсе свёл к базовому концепту, упростился до «идёт откуда куда». Для сюжета принципиален сам факт наличия мамы и каких-то пояснений (предикатов) насчёт неё.

 

(21) I am a big girl now.
Ну, теперь я большая девочка.
अथ अहं वृद्धा बालिका!

«Бытие признака объекта» (что является каким).
В русском добавил просторечия. В санскрите решил передать «теперь» через अथ. Не факт, что это лучший вариант. В принципе, можно было вместо этого по смыслу вставить маркер «точно» एव. По большому счёту, это не ключевой момент сюжета, поэтому мы можем играть оттенками в переводе. При сохранении концепта.

(22) I am not afraid of anything!
Мне ничегошеньки не страшно!
न कस्मादपि भीता भवामि।

«Претерпевание состояния пациенсом» или «Небытие объекта» (кто не делает чего).

Здесь любопытно отследить параллели. В санскрите и английском потенциальный объект страха мыслится Источником. В санскрите по грамматике глагол भी Бояться употребляется с отделительным (исходным, отлагательным, отложительным…) падежом. В английском, как языке изолирующем, такой чёткой передачи актанта Источника нет. Но фразовый глагол Be afraid of подразумевает по смыслу «Быть напуганным от». Т.е. также суррогат отделительного падежа. В русском «мне ничего не страшно» замыливает актант. Но, если прислушаться, прочувствовать фразу, то имеет место элизия предлога «от», а полная форма высказывания: «Мне ни от чего не бывает страшно». Когда я начал наблюдать за самыми примитивными высказываниями родного языка, то полезла куча несуразностей, которые мы в повседневной жизни не замечаем. Просто потому, что свыклись с ними. Даже думать не хочу, как воспринимают все эти аномалии те, кто учат русский язык в качестве иностранного…

Итак, мы рассмотрели двадцать два высказывания, оформленных в виде простого предложения. Перевели их на два языка. Попытались определить базовый концепт, передаваемый каждым предложением. Попытались, потому что получилось не очень: несмотря на примитивизм фраз, понять, что является в них репрезентируемым концептом, оказалось проблематично.
Вместе с тем, я фрагментарно изложил в виде дискурса тот монолог, который присутствует в уме переводчика во время работы. В плане прагматики это крайне ценная вещь.

У Ахматовой:

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда…
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Зная не понаслышке, из какого дурнопахнущего месива приходится выковыривать жемчужины смысла при переводе, чужие переводы я читаю только по крайней нужде. Если бы приспичило почитать что-то и было бы больше времени, я бы потратил его на начитку русской классики: Бунин, Тургенев, Чехов, Куприн, Паустовский, Пришвин… Расширение словарного запаса и активных структурных схем простых предложений – вот что реально помогает переводчику.

Впрочем, если вы помните, текст про «Перевод как подмену основания» я выложил в первый год ведения портала. С тех пор в этом вопросе я не только не поменял своего мнения, но и укрепился в правильности озвученных соображений. Т.е. начал лучше понимать механизм этого самого подмена.
Что до окончательных переводов рассказа I Am Not Afraid, то их вы можете почитать на портале Story Weaver:

русский * санскрит * подправленный английский вариант *

Иллюстрации (с) Rayika Sen.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *