В мечтах о действенной герменевтике

Посвятив почти двадцать лет своей жизни работе с «древними» текстами, написанными на мёртвом языке, коим являлся до недавнего времени санскрит, я, как никто другой, осознаю всю тщету так называемых учёных в деле вскрытия смыслов этих самых «древних» текстов. До сих пор мне не известно ни одного исследовательского труда, сколь-нибудь приемлемого в части своей объективности. В подавляющем большинстве случаев публику кормят досужим трёпом и фантазиями интерпретатора, занятого гаданием на кофейной гуще.
В своих поисках мне пришлось заложить крюк и погрузиться в общую теорию языка. Параллельно были охвачены смежные с чистой лингвистикой дисциплины. Везде одна и та же проблема: нарочитая наукообразность, прикрывающая нищету мысли и не дающая никакого эффективного инструмента в руки непредвзятому исследователю.
Поскольку любой бородатый текст рождён умом, обусловленным принципиально иной идеологией, принципиально иным мировоззрением, то его невозможно просто вот так взять, прочитать и понять. Куча вещей оказываются либо «само собой разумеющимися» для автора, но неочевидными для читателя, либо, наоборот, очевидными для читателя, но неактуальными для автора. Возникает некий рассинхрон в кодировании и декодировании смыслов, анахронизм, если хотите.
Раз за разом наблюдаю одну и ту же картину: новый исследователь вгрызается в материю текста и начинает проецировать на обнаруженные там слова-знаки свои личные ничем не обоснованные толкования. Я долго думал над тем, как этого можно избежать. В первом приближении дело выглядит так, что мы обязаны учиться поспешать медленно.
Понятно, что это не более чем фигура речи. О чём же в действительности идёт речь? Прежде чем ответить на этот вопрос, позвольте привести цитату из YS 3:17

शब्द–अर्थ–प्रत्ययानाम् इतरेतर–अध्यासात् संकरः। तत्–प्रविभाग–संयमात् सर्व–भूत–रुत–ज्ञानम्। В результате взаимоналожения слова, явления и представления <возникает> каша. Результат фиксации на их разграничении – понимание речи любой твари.

Несмотря на то что традиционно данный постулат воспринимают как обещание понимать язык птиц, зверей и пчёл, на самом деле в тексте закодированы гораздо более глубинные концепты, вскрытие которых, по сути, укажет нам базовую причину ограниченности способностей конкретного индивида к толкованию стороннего текста.
Итак, YS утверждает, что в случае среднестатистического человека имеет место взаимоналожение трёх независимых предметов: слова, передаваемого им концепта и концептуализированной вещи.
Приведём пример. Слово Корова – это лексема русского языка, состоящая из шести букв (трёх гласных и трёх согласных), трёх слогов с силовым ударением на втором слоге. Понятие Корова – это невербализованное представление на уровне универсального предметного кода, хранящееся в уме в виде набора неких образов и описывающих признаков, позволяющих отграничивать данный концепт от всех прочих. Наконец, предмет Корова – это стоящее перед нами парнокопытное, издающее мычащие звуки и откликающееся на имя Бурёнка. Мы видим, что эти три предмета действительно разнопорядковые. Но в ходе речемыслительной деятельности происходит их взаимоналожение, что и образует, фигуративно, ту Кашу (в тексте lit Смешение), о которой нам вещает YS.
Отдельно обратите внимание на обещание (пока что беспочвенное, разумеется): если научиться разграничивать данные предметы, то можно понимать речь любой собаки, не то что «древний текст».
Посмотрим на текст в первом приближении. Любой текст – это набор слов (щабда). Словами автор кодирует некие понятия уровня Универсального предметного кода, хранящиеся в его уме (пратйайа). В свою очередь, эти понятия находятся в том или ином отношении с фактами объективной действительности (артха). Обратите внимание: для простоты анализа мы делаем допущение и признаём существование этой самой объективной действительности.
Что принципиально важно в этой схеме? Нет ни одного текста, который бы кодировал напрямую факты объективной реальности. Это просто технически невозможно! Всякий текст – это репрезентация идейного фарша, которым напичкана голова автора. И это – ключевой момент всякой трезвой интерпретации. Удивительно, но ввиду непонимания данных базовых постулатов, очевидность которых оспорить невозможно, человечество (включая так называемых «учёных») поголовно находится в состоянии обманутости, пытаясь выуживать из текстов сведения о фактах. Именно на этой абсурдной установке базируется весь общечеловеческий догматизм. Да, мы уже не раз на пальцах разъясняли, что все люди – догматики, привыкшие верить другому на слово. И этому есть объективные предпосылки. Но ведь взбираясь на коня исследования, ты обязан облачаться в доспехи критицизма, иначе зачем ты вообще отправляешься на поиски смыслов?
Итак, ещё раз: текст – это набор мнений автора о тех или иных фактах. При этом частное мнение автора может либо отражать какой-то факт с разной степенью точности, либо представлять собой беспочвенную фантазию, конфликтующую с фактами объективной действительности (что также ставит это мнение в отношение с некими фактами). Последний момент также архиважен. Мы совершенно разучились принимать в расчёт силу воображения ума (викалпа). Мы нигде не порождаем ни тени сомнения, что автор может фантазировать или открыто привирать. И это – одно из частных проявлений нашего догматизма.
Все эти изъяны привычной схемы толкования текста требуют своего устранения в ходе поступательной экзегетики.
В идеальном мире поступательная экзегетика выглядит следующим образом.
На первом этапе мы имеем дело с голыми словами и пытаемся перейти на уровень кодируемых автором концептов. Это – план выражения текста. Поспешным здесь будет признать очевидными значения отдельно взятых слов. Правильным – использовать особые приёмы установления кроющихся за словами понятий.
На втором этапе мы имеем дело с обнаруженными концептами и пытаемся установить их соотносимость с фактами объективной действительности. Это — план содержания текста. Поспешным здесь будет считать, что представленные автором концепты адекватно отражают объективную действительность. Правильным – верифицировать мнение автора проверкой фактами, если таковая возможна. Если же таковая невозможна, мы обязаны признать мнение автора фальсификацией. То же самое мы обязаны сделать, если мнение автора не выдерживает проверки фактами.
В итоге мы должны получить ответ на два вопроса: 1) какие идеи кодирует автор словами? 2) как эти идеи соотносятся с объективной действительностью?
Напомню, это – схема, реализуемая в идеальном мире. В реальности же нас, очевидно, ждёт множество подводных камней. Но чтобы понять, где предложенный алгоритм будет давать сбой, нам нужно начать его применять к частностям. Именно этим я и намерен заняться публично. Ибо ни один из ранее испробованных методологических приёмов работы с «древними» текстами меня не удовлетворил.
В некотором смысле данную заметку следует считать нашим программным манифестом, а дату его написания – 18.03.2020 – точкой отсчёта нового витка в нашей авторской герменевтике, в искусстве толкования «древних» текстов.
П.с. Возможно, кому-то бросится в глаза, что слово «древний» мы на регулярной основе кавычим. Связано это с условностью термина. И я не хочу вводить никого в заблуждение: «древность» — это иллюзия. Абсолютно все тексты гораздо моложе, чем мы привыкли считать. Но в относительном плане читаемые нами тексты действительно архаичны, поскольку принадлежат другой эпохе, порождены другой культурой, другой ментальностью, другой модальностью проживания жизни. Именно в этом ключе мы продолжаем употреблять термин Древний, но берём его в кавычки.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *