В мечтах о действенной герменевтике

Посвятив почти двадцать лет своей жизни работе с «древними» текстами, написанными на мёртвом языке, коим являлся до недавнего времени санскрит, я, как никто другой, осознаю всю тщету так называемых учёных в деле вскрытия смыслов этих самых «древних» текстов. До сих пор мне не известно ни одного исследовательского труда, сколь-нибудь приемлемого в части своей объективности. В подавляющем большинстве случаев публику кормят досужим трёпом и фантазиями интерпретатора, занятого гаданием на кофейной гуще.
В своих поисках мне пришлось заложить крюк и погрузиться в общую теорию языка. Параллельно были охвачены смежные с чистой лингвистикой дисциплины. Везде одна и та же проблема: нарочитая наукообразность, прикрывающая нищету мысли и не дающая никакого эффективного инструмента в руки непредвзятому исследователю.
Поскольку любой бородатый текст рождён умом, обусловленным принципиально иной идеологией, принципиально иным мировоззрением, то его невозможно просто вот так взять, прочитать и понять. Куча вещей оказываются либо «само собой разумеющимися» для автора, но неочевидными для читателя, либо, наоборот, очевидными для читателя, но неактуальными для автора. Возникает некий рассинхрон в кодировании и декодировании смыслов, анахронизм, если хотите.
Раз за разом наблюдаю одну и ту же картину: новый исследователь вгрызается в материю текста и начинает проецировать на обнаруженные там слова-знаки свои личные ничем не обоснованные толкования. Я долго думал над тем, как этого можно избежать. В первом приближении дело выглядит так, что мы обязаны учиться поспешать медленно.
Понятно, что это не более чем фигура речи. О чём же в действительности идёт речь? Прежде чем ответить на этот вопрос, позвольте привести цитату из YS 3:17

शब्द–अर्थ–प्रत्ययानाम् इतरेतर–अध्यासात् संकरः। तत्–प्रविभाग–संयमात् सर्व–भूत–रुत–ज्ञानम्। В результате взаимоналожения слова, явления и представления <возникает> каша. Результат фиксации на их разграничении – понимание речи любой твари.

Несмотря на то что традиционно данный постулат воспринимают как обещание понимать язык птиц, зверей и пчёл, на самом деле в тексте закодированы гораздо более глубинные концепты, вскрытие которых, по сути, укажет нам базовую причину ограниченности способностей конкретного индивида к толкованию стороннего текста.
Итак, YS утверждает, что в случае среднестатистического человека имеет место взаимоналожение трёх независимых предметов: слова, передаваемого им концепта и концептуализированной вещи.
Приведём пример. Слово Корова – это лексема русского языка, состоящая из шести букв (трёх гласных и трёх согласных), трёх слогов с силовым ударением на втором слоге. Понятие Корова – это невербализованное представление на уровне универсального предметного кода, хранящееся в уме в виде набора неких образов и описывающих признаков, позволяющих отграничивать данный концепт от всех прочих. Наконец, предмет Корова – это стоящее перед нами парнокопытное, издающее мычащие звуки и откликающееся на имя Бурёнка. Мы видим, что эти три предмета действительно разнопорядковые. Но в ходе речемыслительной деятельности происходит их взаимоналожение, что и образует, фигуративно, ту Кашу (в тексте lit Смешение), о которой нам вещает YS.
Отдельно обратите внимание на обещание (пока что беспочвенное, разумеется): если научиться разграничивать данные предметы, то можно понимать речь любой собаки, не то что «древний текст».
Посмотрим на текст в первом приближении. Любой текст – это набор слов (щабда). Словами автор кодирует некие понятия уровня Универсального предметного кода, хранящиеся в его уме (пратйайа). В свою очередь, эти понятия находятся в том или ином отношении с фактами объективной действительности (артха). Обратите внимание: для простоты анализа мы делаем допущение и признаём существование этой самой объективной действительности.
Что принципиально важно в этой схеме? Нет ни одного текста, который бы кодировал напрямую факты объективной реальности. Это просто технически невозможно! Всякий текст – это репрезентация идейного фарша, которым напичкана голова автора. И это – ключевой момент всякой трезвой интерпретации. Удивительно, но ввиду непонимания данных базовых постулатов, очевидность которых оспорить невозможно, человечество (включая так называемых «учёных») поголовно находится в состоянии обманутости, пытаясь выуживать из текстов сведения о фактах. Именно на этой абсурдной установке базируется весь общечеловеческий догматизм. Да, мы уже не раз на пальцах разъясняли, что все люди – догматики, привыкшие верить другому на слово. И этому есть объективные предпосылки. Но ведь взбираясь на коня исследования, ты обязан облачаться в доспехи критицизма, иначе зачем ты вообще отправляешься на поиски смыслов?
Итак, ещё раз: текст – это набор мнений автора о тех или иных фактах. При этом частное мнение автора может либо отражать какой-то факт с разной степенью точности, либо представлять собой беспочвенную фантазию, конфликтующую с фактами объективной действительности (что также ставит это мнение в отношение с некими фактами). Последний момент также архиважен. Мы совершенно разучились принимать в расчёт силу воображения ума (викалпа). Мы нигде не порождаем ни тени сомнения, что автор может фантазировать или открыто привирать. И это – одно из частных проявлений нашего догматизма.
Все эти изъяны привычной схемы толкования текста требуют своего устранения в ходе поступательной экзегетики.
В идеальном мире поступательная экзегетика выглядит следующим образом.
На первом этапе мы имеем дело с голыми словами и пытаемся перейти на уровень кодируемых автором концептов. Это – план выражения текста. Поспешным здесь будет признать очевидными значения отдельно взятых слов. Правильным – использовать особые приёмы установления кроющихся за словами понятий.
На втором этапе мы имеем дело с обнаруженными концептами и пытаемся установить их соотносимость с фактами объективной действительности. Это – план содержания текста. Поспешным здесь будет считать, что представленные автором концепты адекватно отражают объективную действительность. Правильным – верифицировать мнение автора проверкой фактами, если таковая возможна. Если же таковая невозможна, мы обязаны признать мнение автора фальсификацией. То же самое мы обязаны сделать, если мнение автора не выдерживает проверки фактами.
В итоге мы должны получить ответ на два вопроса: 1) какие идеи кодирует автор словами? 2) как эти идеи соотносятся с объективной действительностью?
Напомню, это – схема, реализуемая в идеальном мире. В реальности же нас, очевидно, ждёт множество подводных камней. Но чтобы понять, где предложенный алгоритм будет давать сбой, нам нужно начать его применять к частностям. Именно этим я и намерен заняться публично. Ибо ни один из ранее испробованных методологических приёмов работы с «древними» текстами меня не удовлетворил.
В некотором смысле данную заметку следует считать нашим программным манифестом, а дату его написания – 18.03.2020 – точкой отсчёта нового витка в нашей авторской герменевтике, в искусстве толкования «древних» текстов.
П.с. Возможно, кому-то бросится в глаза, что слово «древний» мы на регулярной основе кавычим. Связано это с условностью термина. И я не хочу вводить никого в заблуждение: «древность» – это иллюзия. Абсолютно все тексты гораздо моложе, чем мы привыкли считать. Но в относительном плане читаемые нами тексты действительно архаичны, поскольку принадлежат другой эпохе, порождены другой культурой, другой ментальностью, другой модальностью проживания жизни. Именно в этом ключе мы продолжаем употреблять термин Древний, но берём его в кавычки.

5 комментариев

  1. Андрей

    “патаясь выуживать их текстов сведения о фактах” – факты – это тоже интерпритации по соглашению. Являются ли “картинки” сферического кония в вакууме в отельно взятом уме фактом ДО того момента, как этот ум поделился этим содрежанием?
    Является ли для попуаса фотография ночного города фактом? Являются ли фактом чисто умнЫе явления? Например, понятия: энергия, энтропия, Бог, смысл?

    Если пракрити – это свзаимомешанина трёх гун, частью которой является и ум, то любой “внешний предмет” – это лишь сочетание взаимоналоженных гун. Его репрезентация в виде фотографии, например, или в виде воспоминания-картинки в уме, т.е. всего лишь преобразованный “внешний предмет” – след, осколок голограммы, по которому можно восстановить “иходный внешний предмет” (сутра. 1:41). Весь трюк в том, что “внешний объект” не познаваем никаким другим образом, кроме как через ум: либо посредством костылей-каналов восприятия, либо наприямую через “чёрный ход”.
    Получается такая последовательность: “внешний предмет” -> впечатление/отпечаток предмета в уме -> понятийная интерпретация предмета (концепт) -> символьная репрезентация предмета (текст в данном случае)
    Т.о. текст – это вторичный костыль восприятия. Но даже имея его, есть ли возможность пойти вспять по цепи преобразований и добраться до частного экземпляра, до самого предмета?
    А если “внешний предмет” совсем не внешний, а явление “внутреннего” мира. Например, мысль? Как передать факт этого явления? Понятие “мысль” – тоже мысль?

    Любой текст, когда-то был живым содержанием чьего-то ума, находящегося в определённом состоянии, т.к. доступность содержания для ума крепко зависит от состояния, в котором ум находится. В частности, как известно, различаются состояния ума по степени его активности, чистоты.

    Возможно ли, просто самапаттируя текст, за счёт совпадания (ЙС 1:41) добраться непосредственно до предмета, воспринять его напрямую, будь он “внешним” или “внутренним”?
    Когда ум замедлен, уже в силу этого нет физической возможности виртуозно городить завихрастые языковые констукции и определения.
    Например, на уровне смртти-парищудхи что доступно уму в качетве содрежания, которым можно концептуализировать?
    Каким будет текст, составленный умом, только что побывавшим в таком состоянии?

    Текст от текста, будет отличаться в зависимости от состояния ума и с большей вероятностью может быть понят в том состоянии ума, в котором был составлен, и лишь будучи сопоставлен с понятиями, доступными автору текста в том состоянии.

    Мне видится, составление текста – это моделирование взаимоотношний предметов, посредством постановки им в соотвестие понятийных единиц и их отношений, а затем языковых/знаковых единиц. И хотелось бы думать, что это составление происходит не “просто так”, не в вакууме, а для какой-то “задачи”, для чего-то и для живого кого-то.

    О понимании Лосев хорошо написал.
    А.Ф. Лосев “Вещь и имя” изд. 2016 года. стр. 54-55
    “Понять вещь значит соотнести ее с тем или другим ее окружением и представить ее себе не просто как ее саму, но в свете того или другого окружения, в свете той или другой вещи или момента из этого окружения. Когда мы говорили о смысле вещи, мы предполагали только ее отличие от всего прочего и наличие в ней некоторой простой смысловой качественности, которая была бы достаточно для того, чтобы обеспечить ей какой-нибудь определенный спецификум. Но получивши смысл путем такого отграничения, мы теперь снова сравниваем вещь со всем, что ее окружает. Раньше мы еще не знали, что такое данная вещь, и вместо вещи имели пустое место. Это значило, что нужно было провести первичную границу и очертание для получения самой вещи. Теперь вещь получена, и — мы опять сравниваем ее со всем прочим. Сравнение снова обогащает вещь. Раньше мы имели контуры и очертание. Теперь начинаем производить различения внутри полученных контуров и очертаний. И мы видим, что смысл вещи, это — одно, а ее соотношение с другими вещами — совершенно другое. И вот когда мы даем этой вещи какое-нибудь название, слово, имя, — это значит, что мы уже соотнесли ее со всем прочим и выбрали то, в свете чего мы ее xотим понять и с чем сравниваем. Это и значит, что мы понимаем вещь. Итак, чтобы осуществилось понимание вещи, необходимо, чтобы: 1) вещь имела смысл, 2) смысл ее был сравниваем с другими вещами и их смыслами, т.е. со своим инобытием, и 3) это сравнение со своим инобытием было отождествлением с ним.

    3) Когда говорится о понимании, то обычно, в силу рационалистических предрассудков, думают, что понимание есть нечто исключительнно интеллектуальное. Это, однако, не что иное, как начальный результат устаревшей ныне рационалистической метафизики. Конечно, можно понимать вещь, между прочим, и чисто интеллектуально. Но это — только один из видов понимания. Само же по себе понимание ничего специфически интеллектуального в себе не содержит. Общение с вещью на основе ее понимания может быть совершенно лишено чисто интеллектуальных моментов. В чем же сущность понимания? Что значит, что я понимаю вещь? «Понимаю» значит по-имаю, беру на себя, вбираю в себя. Уже было сказано, что понимание вещи предполагает невещественный смысл вещи. Понимать, следовательно, можно только так, что мы вбираем в себя смысл вещи. Но что это значит? Вбирать в себя вещи, напр., пить или есть, было бы очень понятно. Но кушать вещи не значит их понимать. Надо вбирать в себя не вещи как вещи, но вещи как смыслы. Однако, как же это я мог бы вбирать в себя смыслы вещей? А ровно так же, как я вбираю в себя самые вещи. Съесть что-нибудь, это значит отождествить съеденное с самим собою, т. е., в данном случае, со своим телом. Что значит, что мы едим и пьем? Это значит, что мы отождествляем наши кушанья со своим телом, превращаем их в наше тело, которое ведь не из чего другого и не состоит, как из того, что мы вбираем в себя из окружающего мира. Вобрать в себя смысл вещи тоже ничего иного не может значить, как то, чтобы отождествить этот смысл вещи с нами самими, а нас — с ним самим. Понять вещь значит взять ее смысл, перенести его на то или другое ее инобытие, напр., на меня (я и мое сознание в отношении данной вещи тоже ведь есть некое инобытие) и — отождествить его с этим инобытием. Таки образом, интеллект тут совершенно не причем. Важен не интеллект, а вообще сознание, другое, инобытийное к данной вещи сознание, где она могла бы воплотиться, т. е. пониматься. Но интеллект — только одна из весьма многочисленных форм сознания вообще.”

    == На первом этапе

    “Поспешным здесь будет признать очевидными значения отедльно взятых слов. Правильным – использовать особые приёмы установления кроющихся за словами понятий”.
    Полностью согласен. Почему только за словами? Единица кодирования — это не обязательно слово и не обязательно соотноошение словоформ. Это может быть соотношение звуков в слове или частей слова между собой.
    Почему стилистика текста не может быть знаком и смыслосообщающей единицей? Нипочему. С одной стороны это вопрос договорённостей, но с сдругой стороны это зависит от чуткости различения своих состояний при переходе от одного текста к другому. Наример, если в тексте мало глаголов (т.е. моделюируется мало активности), то ум, отождествляясь, будет успокаиваться.
    Т.е. концепту может быть сопоставлено не обязательно слово, но и звук, слог, тон (частота звоковых колебаний), переход/смена тона, стиль, особоенности грамматических констукций. Это не только снова вопрос договорённостей, но и вопрос предзаданных закономерностей пракрити: например, свойство определённых звуковых произведений менять состояние слушателя без всяких там концептов, лишь посредством звучания без какого-либо осмысления.
    А почему именно концепту?
    А с чего мы решаем и исходим из того, что автор конкретного текста хочет нам сообщить только концепты-смыслы?
    Почему, например, не красоту, не ощущение, не состояние или не всё вместе, включая концепты?

    == На втором этапе

    “какие идеи соотносятся с объективной действительностью”
    А если предмет “внутри”, то о какой объективной действительности может идти речь? Как описывать такие предметы?
    “…проверкой фактами, если таковая возможна. Если же таковая невозможна, мы обязаны признать мнение автора фальсификацией.”
    Как установить факт существования недоступных другому “внешнему” уму моих “внутренних” событий таких как: озарение, явления в образе Девы Марии или в любом другом и т.п.? или это просто бред воспалённого ума? Фальсификация?
    Мне видится, что переход с уровня выражения на уровень содержания очень сильно зависит от выбранной системы понятийных координат. Мы этот преход по какой карте (координатной сетке) собираемся отслеживать и сверять? С какой целью (чтобы что?) и для кого автор составлял текст? К какому именно содержанию происходит переход? Содержание одно? Если их несколко – они одной природы? А для содержаний разной природы годится одна и та же координатная сетка? Что мы при этом считаем фальсификацией?

    Ответить

    1. Для удобства дискуссии я сделал следующее:
      1) уточнил понятие герменевтики: Герменевтика для чайников;

      2) уточнил ещё раз свою концепцию фактов и толкований: Факты и толкования;

      3) привёл наглядный пример того, как всё это должно по моим представлениям работать применительно к толкованию конкретного текста: YS 2:15 — опыт герменевтики.

      Это позволит вернуть дискуссию в то русло, в которой я её изначально ориентировал данным текстом. А то ты немного в другую степь ушёл в своих рассуждениях)

      Ответить
  2. Андрей

    Кстати, сейчас сообразил, перечитав Лосева. ртам-браха пражня как явление может быть тем, что Лосев и описывает – “неителлектуальное понимание”, противопоставленная щрута-анумана-пражне – интеллектуально-понятийно-словесному пониманию.

    Ответить

    1. Ты настойчиво продолжаешь искать (и, разумеется, находить) в тексте факты объективной реальности. Научись понимать истинную суть текста, начни видеть мысль автора, а потом соглашайся или не соглашайся с ним. На досуге для вдохновения можешь почитать Изречения Линь-цзы:

      http://ariom.ru/litera/2003-html/lin-czi/lintsilu.html

      Но если тебе такой подход к тексту не заходит, если он забирает у тебя некие “святыни”, то… Тогда давай просто закончим нашу дискуссию, чтобы сохранить песочные замки нетронутыми) Ибо, как ты помнишь, есть порог познания, за который даже парибки не способны переступить.

      Ответить

Добавить комментарий для Андрей Отменить ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *