Опыт лингвофилософии: Об Именах

Знаете, я давно собирался написать текст об Именах на базе санскрита. Уже и материал подобрал подходящий. Да всё руки не доходили.
И тут, значит, хинди… А когда ты изучаешь новый язык, острее видится то, что в повседневной речи уже затаскано и замылено для взора.
Откуда вообще берутся Имена? Мы приходим – они уже нас ждут. Мы открываем глаза, чтобы познавать мир… а вместо этого познаём Имена. Как это происходит? Традиционно считается — и я так до недавнего времени полагал, — что развешивать ярлыки на внешние предметы и явления нам помогают извне: родители, друзья, учителя и т.д.
Приведу пример, как это выглядит. Но мне понадобится ваша помощь. Представьте себя снова бессловесным ребёнком, вы не знаете ещё никаких языков. И вот есть некая невербализуемая для вас картинка.
Рука мамы (образно выражена стрелками) последовательно указует перстом на отдельные предметы и вслух произносит некий набор звуков (переданный графически).
1. लड़की /лаrкӣ/
2. कुत्ता /кутта̄/
3. पत्र /патр/
4. पेंसिल /пэ́нсил/
5. बैग /бэ̀г/
И, якобы, таким образом благодаря такому поименованию ребенок понимает, как называется тот или иной предмет или, иначе, что подразумевается под тем или иным словом.
На первый взгляд, кажется, что в этом есть здравое зерно. Взять хотя бы вас. Никакого перевода нет. Но вероятность того, что вы поняли, как что называется, достаточно велика.
Но как вообще вы поняли, на что именно я указываю? Переиначу вопрос: почему вы поняли, что लड़की – это Девочка, а не, скажем, Плечо? Что कुत्ता – это Собака, а не, допустим, Ухо? С Карандашом и Сумкой проще, поскольку это заимствованные из английского слова, которые у всех на слуху. Но даже здесь почему पैंसिल для незнакомого с английским – это именно Карандаш, а не Ластик на его торце?
И тут на сцену выходит Капитан Очевидность: предметно-образное мышление развивается у нас задолго до того, как мы научаемся давать предметам Имена. А что это значит? Это значит, что предметы окружающей нас действительности выступают единицами мышления до и вне языковых конвенций. И происходит это самопроизвольно, вне всякой социализации. Даже у Маугли имеется внутренний мир с отдельными единицами этого самого мира в виде понятий-концептов. Именно поэтому мы умеем выделять целостные предметы от недифференцируемого фона. Ткнул пальцем в направлении предмета-с-косичками, он весь стал для ума фигурой. И именно с ним сопоставляется прозвучавшее во след тычку слово लड़की. Ткнул пальцем в направлении предмета-с-обвислыми-ушами, он весь стал для ума фигурой. И к нему прилепляется произнесенное कुत्ता. Это и есть настоящая магия, это и есть основа миропорождения.
Хорошо. Тогда другой вопрос: а как вы умудряетесь понять, что имя /кутта̄/ применимо ко всем предметам-с-обвислыми-ушами? А если, кстати, уши будут не обвислыми, а прямостоячими или купированными?

А если шерстяной покров будет практически нулевым?
Скажу по-другому. Почему имя /кутта̄/ не воспринимается, скажем, кличкой этого предмета-с-обвислыми-ушами? И почему имя /лаrкӣ/ не воспринимается именем собственным для конкретного предмета-с-косичками? Хорошо, теперь это же сформулирую словами философии языкознания: каким образом слова, употребляемые в отношении единичных предметов, становятся универсалиями, т.е. обретают способность быть применимы к некоему подмножеству однородных предметов? каким образом мы, люди, используем слова-универсалии в отношении единичных предметов (замещая суррогатным Знаком некую объективную Реальность) и при этом умудряемся понимать друг друга?
Стёпке пять лет. У него заторможенное развитие речи. Он всё понимает, но говорить ленится. Подходит и начинает стебать меня: «Ты деваська, да? Деваська!» Спрашиваю: «Почему ты так решил?» — «У тебя касиська». Вообще-то это не косичка, а хвостик, но объяснять долго. Отвечаю ему тем же: «Ты тоже деваська!» — «Не, я масик!» — «Не, деваська, раз ходишь в колготках. В колготках ходят деваськи». Смеется и уходит.
Совершенно непостижимым образом ум оказывается способным в фоновом режиме собирать-синтезировать из отдельных предметов понятия-концепты. Как он это делает? На базе вшитого алгоритма распознавания по отличительным признакам. Причем, как мы видим, такое распознавание не всегда оказывается эффективным. Ребенок назначил Косичку отличительным признаком понятия Девочка и в конкретном случае ошибся. Однако чаще всего – почему-то! – мы не ошибаемся. А если ошибаемся, то со временем уточняем тот или иной концепт, когда получаем больше информации о нём.
Если отмотать логику наших рассуждений на пару абзацев назад, то мы вспомним, что предметно-образное мышление развивается у ребенка ранее знакомства с языковыми конвенциями (условными договорённостями). А это значит, что ум, неоднократно встречая схожие предметы, посредством эвристической функции уже сформировал под них понятия-концепты.
В это несложно поверить на базе последних достижений в области нейронных сетей. Самообучающиеся программы умудряются достигать невиданных результатов в деле анализа и синтеза информации. Так, компьютерная нейронная сеть Leela Chess Zero, которой просто объяснили правила игры в шахматы, поиграла сама с собой, поднатаскалась, и моментально стала играть на уровне лучших движков. А через год она уже вышла в суперфинал Чемпионата мира по шахматам среди компьютерных движков, где на равных противостояла сильнейшему компьютерному движку Stockfish, которому на тот момент было уже двенадцать лет от роду.
Понимание предварительной концептуализации предметного мира — очень важный момент. Когда я указую перстом в предмет-с-косичками, ваш ум уже не имеет дела с конкретным предметом. Он его моментально идентифицирует и замещает ранее сформированным понятием. Поэтому – внимание! моё /лаrкӣ/ сопоставляется не с конкретным предметом-с-косичками, а с понятием, которое в вашем сознании уже заместило собой частную реальность.
Отсюда вывод: имена по общему правилу сопоставляются не с предметами, а с понятиями о предметах. И это происходит уже у ребёнка.
И доказать это проще простого. Ещё раз присмотритесь на рисунок. В действительности ведь на нём нет ни Девочки, ни Собаки, ни Сумки… Это всё рисованное, ненастоящее. Т.е. модель, репрезентация предметов глазами конкретного художника. Таких в миру нигде нет. Поэтому, если бы мы не замещали (по привычке) эту рисованную реальность ранее сформированными понятиями, то обязаны были бы сопоставить все прозвучавшие слова … исключительно с мазками данного конкретного рисунка. Скажем, /кутта̄/ расценивалось бы неким конкретным рисованным предметом-с-обвислыми ушами на данном конкретном рисунке, и ничем более. И никаких практических знаний о языке мы бы тогда не получили. Но именно наша благоприобретенная привычка замещать реальность своими концептами позволила понять, что речь идёт не о конкретных мазках краски, а о выраженных этими мазками понятиях. Что и доказывает первичность понятийного мышления, общего для всех людей. Будь это иначе, метод изучения слов при помощи флеш-карточек был бы лишён всякого смысла. Мы бы ассоциировали слова с нелепыми (и часто вообще ни разу не похожими на реальность) частными набросками предметов.
Трудности же возникают тогда, когда у нас не сформировано соответствующее понятие-концепт. Допустим, Письмо. Казалось бы, самое простое в идентификации, поскольку не имеет частей. Но если я сам никогда ничего ещё не писал (грамоте не обучен), то и сопутствующих понятий в моем сознании нет.
Это как показать вам сейчас Чушкопек. Ну окей, вот некий загадочный предмет.
Вот слово /чушкопек/ к нему. И что? А ничего. Ум начинает морщиться, потому что не понимает, о чём идёт речь. И пока не разберётся, пока не сформирует понятие, Имя /чушкопек/ сопоставлять окажется не с чем. Хотя формально вот есть картинка (или пусть даже будет наличный осязаемый единичный предмет), к этой картинке Имя вполне можно прилепить. Но нет, этого не происходит.
Помню, в середине девяностых отец купил нам навороченный компьютер. Мы за ним в аж в другой город ездили. И младший брат выбрал сразу диск Quake поиграть. Спросили у консультанта: «А как на нём играть?» Он ответил: «Инсталлируете и играете, без проблем». Для него «без проблем». Из нас троих никто не понимал, что означает «Инсталлировать». В итоге отец заказывал на дом компьютерщика из градообразующего предприятия, который, зараза, нет бы научить за пять минут, с умным видом нажал на файл install.exe, подождал, пока всё установится, получил свой гонорар за честно выполненную работу…, а мы так и не поняли, что такое «Инсталлировать». Это сейчас «Окей гугл» — и вот ты уже полон чужими глупостями. А тогда даже по модему интернет раздавали лишь избранным…
Очень часто в подобных «проблемных» случаях мы формируем поверхностные или ошибочные представления о предмете, а потом к этим ошибочным представлениям прилаживаем подхваченное где-то Имя. И когда этот процесс подмены понятий становится массовым, возникает… смена языковой конвенции. Мы начинаем под словом понимать что-то своё. Вся индийская философия, дойдя до наших дней, подверглась многократной подмене понятий. Там живого места не осталось, где бы можно было найти однозначность в понимании Имени.
Но если с Инсталляцией ещё можно побороться, то в сфере уморожденных идей, увы, терять понятия — удел всех Имён. Дело в том, что язык – это средство обмена данными в сфере общего опыта. А общий опыт ограничивается предметной реальностью. Идеи в моей голове общим опытом не являются. Поэтому, вербализуя их, я заранее смиряюсь с тем, что буду понят неправильно. И только если ваш образ мысли в той или иной части совпадает с моим, то этот самый резонанс, эта самая синергия позволит вам взять мысль, кроющуюся за стройными рядами букв.
И знаете что? Классическое языкознание рассматривает язык как некое самодостаточное явление. И вот мы там в школе херней страдаем – выискиваем члены предложения, подчеркиваем их затейливо. Но на самом деле это всё никому не нужная возня. Та самая ватка для младенца – надо занять его чем-то, чтобы под ногами не мешался. В действительности язык – это средства вербализации понятий-концептов (или просто мыслей, если угодно). А значит, структуры языка следует рассматривать в прямой взаимосвязи со структурами мышления. Тогда и только тогда в языкознании будет какой-то толк, поскольку оно научится помогать нам понимать, как же именно мы выражаем свои мысли. А до тех пор все эти громоздкие дескриптивные грамматики по семьсот-восемьсот страниц представляют из себя разновидность фаллометрии в эгоистичном обществе. Вроде бы каждый язык задокументирован, но, увы, прочитаешь эти восемьсот страниц – и в голове кроме каши ничего нет. Речеориентированные описания должны замениться мыслеориентированными. Описание плана выражения должно базироваться на описании плана содержания. Знакомство с языком должно стать знакомством с правилами мышления на нём.
Признаюсь честно, все эти откровения сами синтезировались в моём уме за неполные двадцать лет изучения языков. Чтобы картина была понятна, я изучал: русский, русский непечатный, английский, немецкий, санскрит, тибетский, китайский, японский, украинский и вот теперь – хинди. Суммарно – десять языков. Если бы я их освоил хотя бы до уровня A1, это был бы реальный прорыв. Но по сути я владею русским на уровне C1, английским на уровне B1-B2, санскритом на уровне B2 и в текущий момент дотягиваю хинди до уровня A1 (к пятому дню обучения могу сносно изъясняться с помощью жестов и такой-то матери). При этом русский не в счёт. Английский мы учим со школы – тоже не в счёт. В санскрите я прорвался только через двенадцать (!) лет. И лишь в хинди, осмыслив всю проблематику изучения языков, я сделал невозможное и освоился за два дня (с учётом предварительного знания письма и фонетики, разумеется).
Я пока, к сожалению, не нашёл материальной базы для своего подхода, хотя уверен, что какие-то предшествующие исследователи обязаны был дойти до понимания первичности мысли перед формой её репрезентации вовне и описать язык, опираясь в первую очередь на законы когнитивного мышления и их отражение в структурах речи. А изобретать велосипед на пустом месте – всегда тяжело. Ибо неизбежно будет много неточностей. Но именно в таком ключе мне язык и был всегда интересен – язык как средство передачи идей. Именно в таком ключе я и пытаюсь исследовать те языки, которыми занимаюсь. При условии, что есть годный материал (что бывает не всегда). Именно поэтому я и вынашивал несколько месяцев данный текст: это ещё один программный манифест, некий вектор интересов моих дальнейших изысканий.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *