Факты и толкования

Договоримся о понятиях.
Факт – это данность. Да, вот так просто: факт – это данность. Разумеется, данность имплицитно предполагает познающего субъекта, которому факт был «дан».
Какие данности есть у познающего субъекта?
(1) Чувственные данные (индрийа-артха). Это определённо факты. Щабда – слуховая информация, спарща – тактильная информация, рупа – зрительная информация, раса – вкусовая информация и, наконец, гандха – обонятельная информация. Это то, что субъект фиксирует как реально существующее.
(2) Невербализованные мысли-концепты. Это также факты, поскольку возникают в сознании как данность, даются познающему субъекту.
В узком понимании никаких других «фактов» нет. Проблема же кроется в том, что при таком подходе мы будем правы, но безжизненны. Субъект регистрирует неупорядоченные атаки квантов извне и жонглирует неупорядоченными мыслями изнутри. И какой в этом толк? Никакого. Жизнь, как бы кому ни хотелось, предполагает согласие с несуществующими иллюзиями. Просмотр сериала с экрана монитора предполагает согласие с виртуальной реальностью, порождаемой этим самым монитором. Жизнь в социуме предполагает согласие с условностями этого самого социума. Под условностями мы здесь понимаем существующие в определённой социокультурной исторической среде системы интерпретаций чувственных данных для перевода их на язык мыслей, а также системы кодирования мыслей для передачи их другим познающим субъектам. Одной из базовых систем интерпретаций и кодирования выступает язык, речь.
В частности, именно такая условность позволяет появляться «вещам». В действительности мы не знаем, есть ли вещи или их нет. И знать не можем. В этом открытии и заключался Кантианский переворот в философии Новейшего времени. Мы просто все вместе, гуртом договорились считать, что вещи есть. Собственно, понять вещь означает принять, разделить ту или иную общечеловеческую условность относительно конкретного пакета чувственных данных. Толкование Лосева, приведенное Андреем в комментарии, более удобно для повседневной жизни, но оно ошибочно. Рассуждая о познании вещей, он исходит из ложной посылки существования вещей. Ибо понять можно то, что ты признал существующим. Если ты познаёшь вещи, значит, ты признаёшь их наличие. А это уже поспешность.
Выше мы показали: вещи в состав фактов не входят. Но такой перескок типичен для философов в целом. Так, логики и прочие индийские метафизики не различают понятия артха как чувственные данные и артха как внешний предмет. И лишь в трудах буддиста Асанги (в частности, в Йогачарабхуми) мы находим первые гипотезы того, как же «вещи» появляются в уме.
Теперь мы можем глубже понять природу любого письменного текста. В узком смысле письменный текст – это набор зрительных данных. Но мы же помним, что согласились разделять общечеловеческие условности, чтобы быть живыми. Поэтому мы понимаем, что любой текст кем-то когда-то был создан. И будучи формой существования языка, он представляет собой некое единство закодированных мыслей и базируется на общности человеческого мышления.
Ещё раз повторю свою мысль: герменевтика как наука толкования текстов первейшей целью своей имеет не познание реальности через письмена, а установление закодированных автором/авторами мыслей. И лишь на втором этапе критицизма эти мысли соотносятся с… текущим набором условностей, признаваемых за факты в широком смысле, после чего выносится вердикт состоятельности представленной идеологии.
Никакой текст не отражает действительность напрямую. Он пере-отражает мысли автора, которые в разной степени адекватно отражают когда-то воспринятую им (на базе тогдашних условностей) действительность. Такое положение дел вытекает напрямую из самого назначения языка – быть инструментом кодирования мыслей.
«Это – дерево» – я соглашаюсь с условностью «Дерево» применительно к особому пакету чувственных данных.
«Это дерево – вечнозелёное» – я соглашаюсь с условностью «Вечнозелёное» как способом разграничивать схожие пакеты чувственных данных между собой.
«Вся жизнь – страдание» – я соглашаюсь с условностью «Страдание» как базовой интерпретацией всего потока фактов (как чувственных данных, так и мыслей), присутствующих в моем бытии.
Стоп! А зачем мне с такой условностью соглашаться? Дерево – нейтральная условность, Вечнозеленое – нейтральная условность. Но когда речь заходит о интерпретациях моей жизни, то я обязан быть более внимателен и разборчив в своих соглашательствах. Особенно если держать в уме, что есть целое подмножество альтернативных условностей, которыми я могу себя наобуславливать по самое нехочу.
В этом кроется одна из особенностей текстов, с которыми имеем дело мы: они не носят абстрактного описательного характера, их прагматика (мотив написания и конечная цель) сводится к заквашиванию строя наших мыслей определённым образом. Мировоззренческие тексты формируют некие фильтры восприятия фактов. Под одними фильтрами факты кажутся одними, под другими фильтрами – другими. Следовательно, выбор фильтров – это не более чем вопрос субъективных беспричинных предпочтений: «Нипочему. Мне так хочется».
Итак, промежуточный вывод: толкования фактов – это условности. А раз так, я имею свободу воли выбирать те толкования, которые мне по душе. И это не вопрос дискуссий. О вкусах не спорят.
И второй момент касается системности мышления. Любой текст кодирует некие частные мысли, которые автор взаимоувязал друг с дружкой. По тому, насколько хорошо и складно мысли увязано, можно судить о высокой или низкой культуре мышления. Именно в данном ключе обладают крайней степенью полезности формальные способы проверки чужих мыслей. Но даже после проверки или вопреки её результатам у той или иной системы мысли будут оставаться как приверженцы, так и противники. Почему? Потому что мысли подобны продуктам питания: одни нам нравятся, другие не нравятся. И если вы, вслед за квазифилософией Гиты, признаёте все мысли однопорядковым серым пластилином, то должны понимать, что никакого величия в таком подходе нет и быть не может. В действительности же ваш диагноз – неразборчивость и безвкусица.
Ещё раз: поскольку предпочтение одних мыслей перед другими является вопросом вкуса, то о вкусах не спорят; вы вправе принять или не принять любую мысль «нипочему», вопреки доводам рассудка. Когнитивный критицизм (если мне будет позволено сочинить такой термин), или критика чужих мыслей на уровне самих мыслей, в свою очередь, предназначен для тех, кто пытается сделать по жизни осознанный выбор.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *