Селись, мой друг (16+)

आवासः क्रियतां गाङ्गे
पाप–वारिणि वारिणि,
स्तन–मध्ये तरुण्याः वा
मनोहारिणि हारिणि।

σ: गाङ्गे (गङ्गायाः इदम् गांगं, तत्र) पाप–वारिणि वारिणि (जले), तरुण्याः स्तन–मध्ये (कुच–द्वन्द्वे) वा (अथवा) मनोहारिणि (मनसः अभीष्टे) हारिणि (अपूर्वे) आवासः (स्थितिः) क्रियताम् (विधीयताम्)।
आवासः (N sg от m आवास) Пристанище; क्रियतां (pass pr 3 sg от 6√कृ) Должно быть сделано; गाङ्गे (L sg n от adj गाङ्ग) У ганговой; पाप–वारिणि (L sg n от adj ~वारिन्) Предотвращающей वारिणि от греха पाप; वारिणि (L sg от n वारि) Воды; स्तन–मध्ये (L sg от n मध्य; L-tp स्तनयोः मध्ये) В ложбинке मध्ये меж грудей स्तन; तरुण्याः (G sg от f तरुणी) Молодки; वा (conj) Или; मनोहारिणि (L sg n от adj मनोहारिन्) Умопомрачительной; हारिणि (L sg n от adj हारिन्; हारः अस्य अस्ति) С жемчужным ожерельем.

Жилище мастерить следует у предотвращающих грех вод Ганги или же в очаровательной ложбинке меж грудей девицы, <украшенной> жемчужным ожерельем.

В эпиграмме реализован стилистический приём аллитерации, известный в индийской поэтике под названием йамака: определённый фрагмент стиха повторяется в другом стихе. Это некое подобие эпифоры, но не точно она. Чтобы позволить ощутить это читателю, не знакомому с письмом на́гари́, я приведу фонетическую транскрипцию четверостишия:
/а́ва́сах крийата́н га́нге
па́па-ва́риNи ва́риNи
стана-мадхйе таруNйа́ ва́
маноха́риNи ха́риNи/
В нашем случае йамака двойная. Сначала в рамках одного стиха повторяется дважды фрагмент ва́риNи и ха́риNи. В свою очередь, конечные ва́риNи и ха́риNи стихов b и d соответственно образуют вторичную йамаку. Поскольку санскритское стихосложение не содержит рифмы как обязательного элемента, т.е. представляет собой белый стих, то йамака – это редкий случай возникновения в санскритской строфе некоего подобия рифмы.
И подумалось мне: ведь это ни разу не Амарука с его натуралистическими описаниями отношений между мужчиной и женщиной, а как непросто уже оформить текст. А что же будет, когда мы доберёмся до собственно эротической поэзии?
Впрочем, очень сложно определить приоритеты лирического героя, его умонастроение. Про настрой поэта можно говорить ещё менее определённо, допуская, что лирический герой выражает его истинные думы и чаянья.
Двойственность эпиграммы можно проиллюстрировать тем обстоятельством, что у одних редакторов она включена в состав Центурии любви, тогда как у других – в состав Центурии морали. Моралью здесь, к слову, не пахнет ни разу. В крайнем случае можно вести речь о равнодушии (вайра́гья), поскольку в верховьях Ганги во времена поэта массово селились отшельники, что упоминается во всех трёх центуриях подозрительно часто. Это примерно территория современного Кедарнатха и его окрестностей.
Ну и поскольку всерьёз туда не собирается селиться ни поэт, ни его лирический герой, то частые призывы к этому начинают восприниматься именно что неким сожалением с примесью лицемерия: конечно, в идеале неплохо было бы поселиться на берегу Ганги и стать святым, но нам, старым пердунам, высоко в горы лазать противопоказано по предписанию врачей, поэтому ничего не остаётся, как тискать молоденьких и пышных девочек. Ведь если первое нам противопоказано, а мы ещё и от второго откажемся, то жизнь вообще утратит смысл.
Я в курсе о легенде насчёт жизни Бхартрхари: жена погибла по его вине, он в сердцах отрёкся от мира и… ударился в поэзию. Но никаких документальных оснований под этой легендой нет, а буйная фантазия индийцев – это притча во языцех. Тем более, что на деле множество стихов не выглядят ни разу написанными равнодушным человеком. Скорее, это мятущийся ум, попавший в силки надуманной нравственности и не способный поженить внешнюю мораль с внутренними естественными порывами души… и тела.
Обратите внимание: эпиграмма опять относится к той категории текстов, которые требуют глубокого вдумчивого толкования.
Действительно, с первой частью всё совершенно ясно: в современном поэту обществе было принято верить, что поселившись на берегу священной реки Ганга и совершая в ней регулярные омовения, человек устраняет все свои грехи. Это – частный случай сакрализации своей жизни. Но для большинства такая сакрализация остаётся всего лишь на уровне веры в Деда Мороза: я понимаю, что сам на такое не решусь, но мне греет сердце сама мысль о том, что в принципе от бремени грехов (если вдруг совсем прижмёт) можно избавиться, уединившись в Гималаях, где и берёт своё начало Ганга.
А вот со второй частью начинаются выкрутасы. Мы ведь понимаем, что поселиться в ложбинке меж грудей молоденькой девицы в буквальном смысле невозможно. Следовательно, поэт без предупреждения сменяет буквальную речь на фигуральную. При этом определить фигуру не так-то просто. После достаточно долгих переборов я склонен считать, что при поверхностном прочтении перед нами метафора: частое пребывание мужчины на упругой груди юной девы поэт сравнивает с актом поселения там. Мужчина как бы получает прописку в упомянутом месте, вид на жительство. Теперь куда бы он ни шёл, чем бы он ни занимался, но возвращаться будет «домой», на грудь к девушке.
А при более глубоком прочтении мы имеем синекдоху: автор через часть выражает целое. Таким образом, женский бюст выступает тонким намёком на толстые обстоятельства: так просто мужчина на женской груди не оказывается, этому предшествуют определённые предпосылки и сопутствуют определённые условия. И любой взрослый человек домыслит, чем всё это обычно заканчивается.
Без такого углублённого толкования вторая половина эпиграммы оказывается, как мы понимаем, отборным бредом. Но поэзия тонких намёков – это и есть высокая поэзия в обыденном её понимании. И она предполагает подготовленного, изощрённого читателя, которого на санскрите именуют ра́сика, Знатоком вкусов.
Наибольшим спросом у индийских ценителей женской красоты всегда пользовались именно юные девицы. Связано это с тем, что индийская женщина (как и любая женщина традиционного общества) очень быстро обабивается: как только посвящает себя домоводству, так перестаёт следить за собой, расползается вширь и вдаль, грубеет лицом и характером. Именно поэтому мы постоянно натыкаемся на упоминание про молодость как отдельное достоинство женщины. Причём, по меркам современной нам культуры это окажутся девочки-подростки, тинейджеры, тайная связь с которыми уголовно наказуема. В этом – разница менталитетов двух культур: нашей сегодня и ‘ихней’ тогда. Впрочем, читателю никто не мешает накладывать на прочитанное свои стандарты молодости (с поправкой на достижения современной косметологии и пластической хирургии, способные сделать молодость вечной).
А теперь мы обязаны сформировать своё мнение по поводу прочитанного. Итак, метасообщение стиха следующее: «Вообще-то неплохо было бы поселиться у вод Ганги и очищаться от грехов. Но что-то боязно, как-то лень, да и врачи не рекомендуют. Поэтому, вы уж извините, но приходится заниматься диаметрально противоположным: стяжать грехи, предаваясь плотским утехам. Ибо больше в этой жизни заняться нечем».
И лично для меня в такой мнимой дихотомии видится в кристаллизованной форме всё скудоумие индийской мысли: нам предлагают выбирать между двумя формами эгоизма (т.е. богоборчества) – между индивидуальным спасением путем всяких там высосанных из пальца аскез вдали от общества (архетип стоика) и между индивидуальным утешательством мирскими соблазнами (архетип эпикурейца). И женщина в последнем случае выступает всего лишь синекдохой, иконой, выражающей все соблазны мира в одном флаконе.
Тем самым поэт транслирует нам свой нулевой уровень социальной ответственности, который среди индийских «святых» встречается слишком часто. К счастью, параллельно всегда существуют Дхармащастры и призыв Гиты самоотверженно выполнять свой общественный долг. Но, как мы видим, дауншифтеров и декадентов это не останавливало.
Опасность сентенций, подобных нашей, заключается в том, что не имеющему своего мнения читателю подсовывают выбор из двух кривых стратегий проживания жизни, создавая иллюзию, что других вариантов просто нет. И если учесть присущий человечеству в целом догматизм, то тлетворное влияние подобных стишков на людские умы становится самоочевидным.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *