ХС. Пустота в обыденном смысле

Присмотримся повнимательнее к термину Пустота, поскольку он является ключевым в понимании всей пражн̃āпāрамитской литературы. В оригинале он звучит как щӯнйатā (शून्यता).
На плане выражения щӯнйатā – крайне неудачный термин. Если мы берём обыденный язык, то этимологически это отвлеченное понятие, образованное от прилагательного щӯнйа при помощи форматива –тā, имеющего значение абстракции. Прилагательное щӯнйа, в свою очередь, означает «Пустой Покинутый Заброшенный Лишённый».
В практическом словоупотреблении щӯнйа предполагает наличие как минимум ещё двух ролей: что? и лишенное чего? Характерный пример содержит сам текст ХС (ф.II):

तान्स्वभाव–शून्यान् पश्यति स्म.

В значении «Пустой» можно встретить и усечённую семантику, предполагающую только что? Например:

अथ, तस्यां गतायां पृष्ठे, ब्राह्मणः अपि शून्यं गृहं मुक्त्वा, भिक्षा–अर्थं क्वचित् निर्गतः (Пан̃чатантра S V:1)

Но даже в значении «Пустой» слово метит характеристику некоего предмета. В последнем примере, допустим, ‘оставив дом пустым’, речь идёт о характеристике дома.
Щӯнйатā, будучи ‘состоянием пустого’, т.е. Пустотой или Пустотностью, также предполагает наличие субстрата, относительно которого ведётся речь о его пустоте.
Если мы присмотримся, то это – архетипично для человеческого мышления в целом. В русском языке мы тоже не употребляем слова Пустота без указания (или хотя бы контекстного подразумевания) субстрата: «Пустой человек Пустышка», «Пустота в сердце», «Пусто в кошельке», «Пустая голова». На семантическом уровне употребление слова Пустота всегда подразумевает «Пустоту чего-то». И это вшито в нашу программу декодирования слов как системы знаков. Таким образом, «Пустота», взятая в виде назывного предложения, ощущается нами семантической ролью с незакрытой валентностью: пустота чего? И без пояснения относительно этого самого чего всё предложение оказывается лишённым смысла, ничего не значащим.
Это ключевой момент, сбивающий с толку при прочтении слова щӯнйатā в независимом словоупотреблении внутри буддийского текста. Допустим, ХС говорит нам (ф.V):
शून्यतायां न रूपं, न वेदना, न संज्ञा, न संस्काराः, न विज्ञानं
в Пустоте нет Материи, нет Переживания, нет Знака, нет Инстинктов, нет Осознавания…
И далее последовательно констатируется отсутствие в Пустоте всех элементов Буддийской Картины мира. На уровне декодирования возникает затык: в Пустоте чего нет всего этого? В абсолютной Пустоте, в Пустоте ничего? Но текст не обосновал наличие абсолютной Пустоты. Причём, её в принципе невозможно обосновать. А поскольку семантическая роль локуса (где? в Пустоте) оказывается неподдающейся декодированию, то она просто исключается из структуры высказывания. Поэтому получается краткая версия: Материи – нет, Переживания – нет, двенадцати āйатан – нет, восемнадцати дхāту – нет, дхарм – нет, знания – нет, достижения – нет.
И вот ты такой сидишь и одуреваешь: матерь божья, ничего нет! Хотя текст этого вовсе не утверждает. Текст буквально утверждает, что всего перечисленного нет в Пустоте. Следовательно, раз мы никакой Пустоты не наблюдаем, то это не более чем описание сферического коня в вакууме, не имеющего к нашей с вами реальности никакого отношения.
Итак, мы показали, что считывание слова Пустота в обыденном значении порождает парадоксы. Проблема же в том, что в условиях отсутствия прямого определения термина никак иначе мы его декодировать в принципе не сможем. А текст не горит желанием нам в этом помочь.

При рассмотрении тех или иных доктрин учёные исходят из той посылки, что все, кто пишут об одной доктрине, одинаково понимают значения употребляемых терминов. И если в части Абхидхармы с этим ещё как-то можно согласиться, то терминология за пределами Абхидхармистских списков, не подвергшаяся доктринальному определению, вызывает серьёзные опасения. Опасения насчёт того, что разные авторы могли вкладывать в одно и то же слово разный смысл. Просто потому, что нет зафиксированной конвенции (договорённости) относительно конкретного слова. Характерный пример из обыденной практики – слово «Любовь». Каждый понимает его в меру своей испорченности. А некоторые не понимают вовсе.
Так вот, нам не удалось обнаружить фиксированной конвенции относительно слова Щӯнйатā. Не только текст ХС, но и прочие тексты употребляют это слово, не давая ему определения, чем способствуют всяческим мистификациям. Поэтому тем или иным честным философам приходилось брать на себя смелость давать своё понимание этого термина, исходя из контекста его словоупотребления. Два основных подхода представлены трудами Нагāржуны и Асан̇ги. Ещё раз оговорюсь, что их позиция – всего лишь частное мнение, нетождественное общепризнанному. Просто потому, что общепризнанного не было вовсе. Но поскольку с опорой на здравый смысл слово Щӯнйатā декодировать не получается, то ничего не остаётся кроме как опереться на пояснения традиции, пусть и в порядке частного мнения.
Отметим предварительно, что по общепризнанной хронологии оба патриарха – и Нагāржуна и Асан̇га – творили ранее даты создания ХС (которая датируется на сегодняшний день 2 пол. VI в.).
И поскольку позицию Нагāржуны при желании можно изучить в переводах Андросова, то мы поставим следующую цель: вскрыть отношение йогāчāринов к идее Пустоты на материале Мадхйāнта-вибхāги. Я глубоко занимался переводами МАВ несколько лет тому назад, но очень быстро скатился в критику, после чего утратил интерес к предмету. Собственно, нас будет интересовать только первая глава сочинения, состоящая из 22 кāрик, не все из которых нужны нам для раскрытия темы Пустоты. И этот перевод, если получится, станет одновременно и самостоятельной работой, и элементом в раскрытии идей (или безыдейности) ХС.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *