Сократ мне друг, но истина — дороже

Трансформированная сквозь века фраза, изначально, якобы, оброненная Платоном. В ней выражена квинтэссенция моего понимания идеала мыслителя, каким он должен быть.
Современный учёный, пусть даже ведущий номинально какие-то там исследования, пытающий осчастливить мир некой новизной, существо крайне подневольное. Он является продуктом научной системы, его взрастившей и продолжающей кормить. Эта самая система влияет на образ мысли учёного, на круг его интересов. По сути, ставит рамки и задачи: найди то-то и то-то, вот тебе под это грант.
Есть понятие научной парадигмы. Это свод господствующих на текущий момент убеждений в той или иной отрасли науки. По сути, научная парадигма – это катехизис веры, который ты должен разделять, если хочешь оставаться причастным к этой самой науке. А что делать, если ты сомневаешься в этих самых устоях, в которые тебя принуждают верить? Вот именно здесь и начинает проявляться во всей красе несвобода учёного.
Тогда встаёт вопрос: какова ценность всех этих научных исследований, если они были кастрированы ещё в колыбельном возрасте? Я себе давно дал ответ: ценность есть только на уровне фактов. Иначе говоря, любой исследователь, хочет он того или нет, вынужден собирать факты. Факты – это первичный материал для последующих осмыслений и выводов. И вот этой черновой работой можно и нужно пользоваться. Типичный пример: Конзе, посвятив тридцать лет буддийским штудиям, выпустил критическую редакцию текста Пражн̃āпāрамитā-хр̊дайа-сӯтры с приложением списка разночтений. С учётом того, что большая часть использованных им рукописей нам не доступна, мы вполне можем воспользоваться этой черновой работой. Тем самым отдадим дань учёному.

На что я давно отказался полагаться – это на оценки и выводы учёных. Благо, работая с текстами, оценить и сделать выводы – это не проблема. У нас главная проблема – что оценивать? Когда вы берёте томик Пушкина с полки своей библиотеки, то наивно полагаете, что это именно то, что когда-то написал Александр Сергеевич. Это не так. И если вы трезво помыслите, но найдёте минимум один формальный аргумент: до 1918 года русский язык имел принципиально иную орфографию. Следовательно, в некотором смысле вся русская классика дошла до нас в переводном виде. Перевод осуществлен из дореволюционной орфографии в современную. То же самое касается санскрита. Деванагари – это молодая письменность. Ранние тексты могут быть записаны письмом щāрадā, сиддхам, ранджана и множеством других. Но только не нāгарӣ. Однако если вы возьмёте сегодня ту же Махāбхашью, «Великий комментарий» к грамматике Пāн̣ини, она будет уже переведена в письменность нāгарӣ. Т.о. уже на данном этапе мы имеем подлог, о котором даже не догадываемся. Мы ведь понятия не имеем, кто такие редакторы, корректоры, наборщики, переписчики, какова их чёрная роль в деле массовой энтропии знания. А ведь каждый суслик – агроном, и каждый хочет как-то выпендриться, проявить себя. Там «улучшил», тут «подправил», а здесь зевнул. И вот тебе на выходе плод коллективного творчества, а не текст великого Патан̃жали.
Лично мне близка позиция Гуссерля, который писал: «Истинный философ не может не быть свободным: сущностная природа философии состоит в её крайне радикальной автономии». Я стараюсь быть радикально автономным. Для того убил всех будд, не замечен ни в каких научных кругах, работаю один на один с фактами. И это, если честно, крайне тяжкое бремя. Но так уж вышло, что не могу по-другому.
Помимо автономности, истинный исследователь обязан обладать критичностью мышления. В этом мне повезло от рождения. Я подвергал сомнению всегда, всё и вся. Но до определённого времени мне не хватало базы. Ведь критиковать тоже нужно правильно. И на освоение навыков научного критицизма ушло изрядное количество времени. Обернулось же это тем, что теперь я за версту вижу безосновательные верования в сознании своего оппонента. К сожалению, критика на регулярной основе выходит боком для самого критика. На психо-соматическом уровне. И это – ещё одна назначенная плата за право иметь своё мнение.
И вот теперь представьте ситуацию. В ходе своих полевых исследований первичного материала (не путать с чужими мнениями) я вдруг приходу к выводам, которые принципиально не вписываются в современную научную парадигму или, допустим, идут вразрез с верованиями народных масс. Вы что прикажете делать исследователю? Менять свои выводы, лишь бы вам приятно было? Но вы забыли, что за право быть радикально автономным и способным критически мыслить он платит непомерно задранную цену. Было бы неправильно считать, что автора хлебом не корми – дай кого-нибудь покритиковать. Вовсе нет. Но есть понятие социальной ответственности. Осознавая всю нетипичность своего положения, эксклюзивность наработанных навыков, я не имею права не использовать их в рамках непредвзятых, независимых исследований. И точно так же не имею права быть предвзятым в оценках и суждениях. Однако, я один из немногих, кто приводит в доступной форме все первичные факты, на основе которых были сделаны те или иные выводы. Тем самым позволяя любому читателю выстрадать свою оценку и оспорить предлагаемые выводы. На мой взгляд, это более чем честно.
У большинства из нас были, есть и будут авторитеты. И толпа всегда живёт и мыслит по авторитетам. Но чтобы в жизни была динамическая составляющая, всегда присутствует небольшая группа низвергателей авторитетов. Тех, для кого «истина всего милее».
Этот небольшой текст я написал в ответ на поднявшееся в эфире недовольство моим анализом «Сутры Сердца». Поймите одну простую вещь: если ваши верования основательны, вы сумеете их отстоять против любого критика; если же они беспочвенны, то чем раньше вы от них избавитесь, тем быстрее протрезвеете…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *