Открытый урок: Санскрит непостижимый

Здравствуйте, уважаемые санскритологи, индологи, востоковеды, языковеды, самозанятые изучением санскрита и нам сочувствующие!

Тема сегодняшнего открытого урока – принципиальная непостижимость санскритской речи.
Не секрет, что с самых первых лет изучения древнеиндийского языка западным миром существует довлеющая над умами исследователей парадигма: санскрит – это недосягаемый в своей развитости язык человечества, язык спустившихся на землю (и слегка подзаплывших жирком) небожителей, язык сокровенных знаний, праматерь всех языков.
Ходить за примерами далеко не нужно. Открываем первое попавшуюся под руки монографию по введению в языкознание и читаем:

«Колыбелью языкознания следует считать не Европу, а древнюю Индию, ибо интерес к изучению языка зародился именно в этой стране с ее древней оригинальной культурой и философией. Наиболее известным трудом того далекого времени явилась грамматика классического санскрита – литературного языка древних индийцев, написанная в 4-м веке до н.э. ученым Пāнини. Этот замечательный труд индийского исследователя продолжает и сейчас восхищать ученых» [Зенков Г.С., Сапожников И.А. Введение в языкознание: Учеб. пособие для студентов дистанционного обучения КГНУ. – Бишкек: ИИМОП КГНУ, 1998. — С. 9.]

Если начать верить на слово сим голословным утверждениям (а им верят на слово поголовно все учёные), то получается презанятная картина. Полуголые цыгане полуострова Индостан две с половиной тысячи лет назад понимали в языке больше, чем современный западный мир. Если взять точкой отсчета труды Вильгельма Фон Гумбольдта, то можно уточниться – между нами и ними пропасть длиной в двадцать два века!
Подобное мифотворчество формирует неочевидную для сознания предустановку: мы начинаем смотреть на затейливые кракозябры письма нāгарӣ, истекая розовой слюной подобострастия. Это простительно для обывателя, но в корне недопустимо для человека науки, для человека Знания.
Чтобы познать язык, нужно в нём повариться. Т.е. иметь начитанность, «написанность» и «наговоренность». Если вы можете мыслить на санскрите (я – могу), значит, вы им худо-бедно владеете. А тогда имеете право переходить к настоящей компаративистике, сравнению его с… да хотя бы с тем же русским языком как наиболее развитым и строгим из всех существующих.
При анализе санскритских материй помогает индуктивный метод: мы берём конкретный кусок языкового материала и обгладываем его до голых костей. Когда костей наберётся кучка и ещё полкучки, то ум на бессознательном уровне сам сделает все нужные операции синтеза и выдаст свои веские умозаключения относительно структур языка, их «божественности» и «безупречности».

Вчера в комментарии был процитирован отрывок на санскрите. В оригинале он выглядит так:

[Mitra R. (ed). — The Lalita Vistara, or Memoirs of the Early Life of Śákya Siñha. – Calcutta, 1877. — (Bibliotheca Indica 51, 73, 143, 145, 237) – P. 39]

Для простоты восприятия выпишем фразу южным почерком и отменим удвоение согласного после र्, носящее вариативный характер у Пāн̣ини [8.4:46] и являющееся на сегодняшний день архаизмом. И заодно представим текст в изолированной морфологической форме.

प्रतिभान–प्रतिलम्भः धर्म–आलोक–मुखं सर्व–सत्त्व–सुभाषित–सन्तोषणायै संवर्तते।

Как видим, в предложении всего четыре слова. Попробуем его перевести и понять.
Непроблемный перевод – это когда понимание смысла и его формулирование на языке перевода осуществляется с листа.
Например, прочитав фразу बालकः गृहं गच्छति, любой аспирант после месяца изучения языка обязан без подглядываний в двуязычный словарь сообразить идею и выразить её словесно как Мальчик идёт домой. Это – непроблемный перевод.
Проблемный перевод возникает тогда, когда первичное прочтение фразы не отражается в виде стройной непротиворечивой идеи в сознании адресата, в нашем случае — читателя.
Не знаю, как у вас, но моё сознание совершенно отказывается воспринимать вышеприведённую цитату из Лалита-вистāры.
Что мы делаем в таком случае? Подвергаем высказывание анализу.

Группа подлежащего: प्रतिभान–प्रतिलम्भः

Группа сказуемого: संवर्तते (ради чего? чему?) सर्व–सत्त्व–सुभाषित–सन्तोषणायै

Слово धर्म–आलोक–मुखं может быть как приложением к подлежащему, стоящим в ипе, так и прямым дополнением к сказуемому, стоящим в випе.
Вот вам и первая загвоздка: без расширенного контекста мы не можем однозначно установить даже (даже!) синтаксическую структуру предложения.
Ничего не остаётся, как вырисовывать контекст высказывания. Проблема с конкретным текстом «Лалита-вистāра» кроется в неоправданном многословии буддийского санскрита. За счёт стократного повторения ранее сказанного искусственно раздувается объём произведения, а поиск нужного контекста становится настоящим подвигом. Иначе говоря, с текстом нужно заранее немножко пожить, попереводив там и сям. Только тогда вы поймёте, где примерно нужно искать концы.
В нашем случае контекст находится пятью (!) страницами выше и звучит так:

अष्टोत्तरम् इदं, मार्षा, धर्म–आलोक–मुखं शतं, यत् अवश्यं बोधिसत्त्वेन च्यवन–काल–समये देव–पर्षदि संप्रकाशयितव्यम्।
कतमत् तत् अष्टोत्तर–शतम्? यदुत
Есть, господа, сотня и восемь сверху дхарма-āлока-мукхам, которая обязательно должна быть раскрыта бодхисаттвой в подходящий момент во время <своего> нисхождения (?) в священном присутствии (собрании).
Которая это стовосьмёрка? А вот:

И дальше, один за другим, идёт перечисление этой «стовосьмёрки», где каждый конкретный Знак буддийского вероисповедания предицируется словом дхарма-āлока-мукхам в качестве синтаксического приложения. Структура всех предложений внутри перечисления тождественна нашей.
Т.е., восполнив эллипсис, мы получим:

प्रतिभान–प्रतिलम्भः, धर्म–आलोक–मुखं <सन्>, सर्व–सत्त्व–सुभाषित–सन्तोषणायै संवर्तते।

Теперь понятно, что धर्म–आलोक–मुखं на синтагматическом плане выступает приложением к подлежащему. Таким образом вся синтаксическая структура высказывания установлена:

Группа подлежащего: प्रतिभान–प्रतिलम्भः, будучи धर्म–आलोक–मुखं,
Группа сказуемого: संवर्तते для чего? к чему? सर्व–सत्त्व–सुभाषित–संतोषणायै।

Теперь можно заняться лексикой. Начнём с более широкого контекста.

I. Дхарма-āлока-мукхам является топиком, темой обсуждения, а потому – печкой, от которой следует плясать.
Слово дхарма интуитивно читается в значении «Закон», т.е. собственно весь религиозный догмат буддийской веры, мыслимый неким единым информационным полем. И пока это значение явно не вступит в конфликт с контекстом, я для себя не вижу смысла подбирать другое.
Две оставшиеся основы вызывают сомнения, поскольку контекст не совсем благоволит к точному установлению их значений.
Применительно к āлока приходит на ум сӯтра 3:5 из Йога-сӯтр:

तद्–जयात् प्रज्ञा–आलोकः

И если почитать комментаторов, то несложно заметить, что они, бедняги, не знают, как правильно глоссировать слово आलोकः. Вйāса просто избегает этой задачи. Другие пишут следующее.

Бхожа: तस्य संयमस्य; जयात् अभ्यासेन सात्म्य–उत्पादनात्; प्रज्ञायाः विवेक–ख्यातेः; आलोकः प्रसवः भवति।
Нāрāйан̣а Тӣртха: तस्य संयमस्य; जयात् स्थैर्यात्; प्रज्ञायाः समाधि–जायाः; आलोकः नैर्मल्यं भवति।
Садāщивендра: तस्य संयमस्य; जयात् स्थैर्यात्; समाधि–प्रज्ञायाः आलोकः; ऋतंभरत्वं भवति, इति अर्थः॥
Анантадева: तस्य संयमस्य; जयात् अभ्यासेन साम्य–उत्पादनात्; प्रज्ञायाः ज्ञातव्य–विवेक–स्वरूपायाः; आलोकः प्रसरः भवति॥

Любопытно, что ни одна из глосс не согласуется с зафиксированными лексическими значениями. Смотрим словарное гнездо у Апте [1890:259]:

1 Seeing, beholding.
— 2 Sight, aspect, appearance;
— 3 Range of sight;
— 4 Light, lustre, splendour;
— 5 Panegyric, praise, complimentary language;
— 6 Section, chapter.

Как видим, с однозначностью установить, в каком значении следует брать слово आलोक для сӯтры, невозможно. Это может быть и (1) «Наблюдение Лицезрение», и (2) «Появление», и метафорический (4) «Свет Блеск Сияние».
Применительно к буддийскому санскриту Эджертон более категоричен, и сводит весь веер возможных значений до (4) light [Эджертон 1953 : 106].
В таком заданном лексическими рамками контексте Дхарма-āлока-мукхам звучит как «Зев / Врата света Закона». Является ли это единственным и наилучшим прочтением слова? С очевидностью – нет. Во-первых, потому что представляет собой слишком умозрительную метафору. Хотя, да, буддисты на такое способны. Во-вторых, это порождает проблему семантического согласования с повторяющимся сказуемым संवर्तते.
Личное чувство языка подсказывает, что дхарма-āлока-мукхам скорее должно означать нечто вроде «Врат созерцания Закона». Т.е. это не врата для истечения вовне Закона, а врата для подхода практикующего к Закону.
Ещё вариант, согласуемый с мнением Апте: «Дверь к аспекту Закона». Причём, в таком значении мы довольно легко увязываем смысл с присутствующим в конструкции высказывания дапом.
Делаем второй вывод: однозначно перевести слово дхарма-āлока-мукхам не представляется возможным по причине а) полисемии входящих в него основ и б) слабой прорисованности контекста словоупотребления.

II. Переходим к подлежащему: प्रतिभान–प्रतिलम्भः.
प्रतिलम्भः уверенно считывается как «обретение». А вот на слово प्रतिभान нет совершенно никаких откликов. И это неудивительно. Оцифрованный корпус санскрита (DSC) даёт всего три (!) вхождения для данной основы. То есть, чтобы вы понимали: частотность словоупотребления близка к нулю. А если вы ранее не встречали слово в своих штудиях, оно не является для вас единицей ни активного, ни пассивного словарного запаса, то у вас нет ни единого шанса правильно перевести слово.

Апте [1890:740]:

1 Light, splendour.
— 2 Intellect or understanding, brightness of conception;
— 3 Readiness of wit, presence of mind;
— 4 Confidence, boldness, audacity.

Ни одно из значений с однозначностью не идёт. Нам же нужно подобрать такое значение, чтобы оно хотя бы отдалённо согласовывалось с конструкцией дательного падежа सर्व–सत्त्व–सुभाषित–संतोषणायै, которая более менее однозначно переводится как «к утешению всех существ изящными речами».
Обратите внимание, что слово संतोषणा в нарушение норм классической грамматики взято в женском роде. И у Эджертона это засчитано за норму. Не зная этой тонкости, работая в поле классического санскрита, вы не смогли бы даже установить требуемую форму.
Итак, возвращаемся на шаг назад: какая такая प्रतिभान в качестве «Врат аспекта Закона» может служить утешению всех существ изящными речами? Разве что методом исключения мы можем остановиться на (2) Рассудительности Понимании. Является ли это существенным аспектом Закона Будды, чтобы о нём можно было упоминать отдельно? Для ответа на этот вопрос нам потребуется изучить львиную долю буддийского канона. Или хотя бы прочитать в оригинале всю Лалита-вистāру в надежде встретить вхождения слова प्रतिभान в более очевидном контексте. Но и это не панацея, поскольку санскритские авторы не знакомы с правилом хорошего тона – употреблять слова в одном и том же значении, либо прямо оговаривать подмену понятия.
Супротив Апте, у Монье имеется особое значение для искомого слова: «eloquence» [1899:668] со ссылкой именно на наш текст. Но вот тут мы вправе задать вопрос лексикографу: а по каким признакам вы, сударь, решили, что речь идёт о красноречии? Только на основании ассоциации с «утешением живых существ изящными речами?» Но давайте проверим, насколько такое значение актуально для остальных вхождений слова प्रतिभान в рамках Лалита-вистāры.

(1) В первой главе нашего текста есть эпитет присутствующих бодхисаттв:

सर्व–बोधिसत्त्व–धारणी–प्रतिभान–प्रतिलब्धैः.

Здесь явно речь идёт именно о «понимании» — ‘обретшими понимание дхāран̣ӣ всех бодхисаттв’. Дхāран̣ӣ — это буддийская мантра.

(2) В двенадцатой главе (обращение собравшихся к царю Щуддходане):

– लाभाः ते, महाराज, परम–सुलब्धाः, यस्य ते पुत्रे एवं शीघ्र–लघु–जव–चपल–परिपृच्छा–प्रतिभानः इति॥
— Достижения твои, Махāрāж, крайне высоки, коли у твоего сына такого рода <способность> к быстрому, непринуждённому, жи́вому, мгновенному решению (пониманию) вопросов.

И снова лично я не вижу (особенно с учетом контекста: соревнования в личных умениях и навыках) ни малейшего основания читать प्रतिभान в значении «красноречие».

(3) В двадцатой главе:

28के च आगताः महति धारणि रत्न–कोशाः
रोमेभि सूत्रन–युतानि प्रभाषमाणाः।
प्रतिभानवन्त, मतिवन्त, सुबुद्धिवन्तः,
मत्त–प्रमत्त–जनतां प्रतिबोधयन्तः॥

контекст не позволяет точно установить значение слова प्रतिभानवन्त. Да и вообще, переводить буддийские гатхи – это особый подвиг. Я на него не способен.

(4) Наконец, в двадцать седьмой главе:

प्रतिभान–निधानं प्रतिलभते सर्व–सत्त्व–सुभाषित–संभाषणतया।
Богатство пратибхāны обретается благодаря велеречивому общению со всеми существами.

Здесь мы во второй раз за всё произведение видим повторяющуюся идею высокого штиля в общении с собеседниками. Только с точностью до наоборот по сравнению с тем, что мы имели в четвёртой главе. Там нам предлагалось использовать обретение пратибхāны как одни из ста восьми Врат к аспектам Закона, что должно было привести (в качестве следствия) к высокопарному общению со всеми живущими. Здесь же, наоборот, изящные речи выдвигаются причиной обретения богатства пратибхāны. Если авторы подразумевают такую пратибхāну (высокий штиль), которым насквозь пестрит сама Лалита-вистāра, то это последняя вещь на свете, которая могла бы претендовать на должность красноречия.

III. Наконец, сказуемое संवर्तते,

избыточно повторяющееся в тексте сто восемь раз подряд.
Это глагол в медийном залоге, третьем лице, единственном числе от सम्+1√वृत्, означающий в первичном значении ‘Приближаться’, а в наиболее распространённом — ‘Быть Случаться’. Монье снова владеет какой-то инсайдерской информацией, поскольку со ссылкой на наш текст (и воспроизводя его синтаксическую конструкцию) утверждает, что корень означает ‘Способствовать Служить + Dat.’ [1899:1116]. Любопытно, что Митра в 1882 году, делая перевод, не знал о подобном значении, поэтому по-простецки переводил как оно ожидалось бы: «exists», т.е. ‘Существует’, а вот Канчуков в конце двадцатого века, имея на руках Монье, переводит через «способствует» (см. переводы ниже). Если поверить Монье на слово, то текст Лалита-вистāры содержит ненормативное употребление глагола संवृत् без какого-либо предупреждения об этом. Этимологически значение ‘Способствовать Служить’ из सम्+√वृत् не выводится. Из общих соображений и чувства языка здесь идут на ум совершенно другие смыслы. Получается, что и слово संवर्तते – нечитаемое.

Перед тем как сделать выводы, хочу привести два перевода нашего отрывка. Первый перевод принадлежит Ражендралалу Митре, видному санскритологу конца девятнадцатого века. Второй перевод выполнен Юрием Канчуковым, переведшим на русский язык всю Ланка-аватара-сутру и посвятившим многие годы переводу самой Лалита-вистары. Между переводами – пропасть в сто лет. И примерно такая же пропасть в смысловом плане.

(1) «104th, the light of the attainment of courage, (pratibhána-pratilambha,) which exists for the gratification of all beings by sweet speech» [Митра 1882:62].
(2) «104) владение красноречием способствует умиротворению всех существ приятными речами» [взято с личного сайта переводчика].

IV. В завершение — итоги.

Фраза состояла всего лишь из четырёх слов.
(1) प्रतिभान–प्रतिलम्भः содержит основу प्रतिभान с неустановимым значением. Мало того, что частотность употребления слова стремится к нулю, так ещё и внутри одного единого текста Лалита-вистары оно, по всей видимости, употребляется в нескольких смыслах, т.е. оказывается полисемой.
(2) धर्म–आलोक–मुखं содержит полисемичную основу आलोक, для которой невозможно подобрать однозначное значение, даже оперевшись на доступный контекст. К слову, Канчуков перевёл его как «средство постижения Дхармы». Ибо надо же было хоть как-то перевести. Ну а Митра – «initiatory lights of religion». Сама разница в прочтении красноречиво свидетельствует о неустановимости однозначного смысла сказанного. Иначе говоря, любой перевод превращается в гадание на кофейной гуще и все они оказываются однопорядковыми по качеству. Однопорядково далёкими от оригинала. Подробнее об этом феномене можно почитать в моей заметке «Перевод как подмена понятия».
(3) सर्व–सत्त्व–सुभाषित–संतोषणायै является единственным словом, которое более-менее сносно считывается с листа. Да и то с поправкой на буддийский вульгаризм в виде употребления в женском роде вместо ожидаемого среднего.
(4) संवर्तते, если верить Монье, имеет в нашем тексте эксклюзивное значение, которое не установимо ни этимологически, ни из общих соображений. Причем, оснований верить лексикографу нет никаких. Он точно так же, как и мы с вами, не более чем пытался угадать, что же именно мог подразумевать автор под конкретным словом в таком вот заданном языковом контексте.

Если же мы возьмём вырисовывающийся смысл фразы «Обретение красноречия, <являющееся одними из ста восьми> врат к аспектам Закона, служит утешению всех живущих изящными речами», то окажется, что данное значение вступает в противоречие с постулатом двадцать седьмой главы, согласно которому, напротив, «Богатство красноречия обретается благодаря велеречивому общению с мыслящими существами». Иначе говоря, два данных суждения находятся друг с другом в отношении неразрешимой циклической ссылки.

Почему такое происходит? Почему санскритские тексты настолько неудобоваримы? Мы уже высказывались на эту тему, но позволим себе повториться. Санскрит, в отличие от живых языков, никогда не был языком, обслуживающим непосредственный обмен информацией между людьми: на нём не велась торговля «сколько весить в граммах?», он не использовался в быту «дай денег! — Пошла вон отсюда…». Поэтому в языке отсутствуют жёстко фиксированные и легко установимые конвенции-договорённости насчёт Знаков и Означаемых. Кулуарно, там и тут, скучающие сибариты брались за перо и, позволяя себе чрезмерные вольности, творили свою карманную версию санскрита, под себя любимого. Вы легко обнаружите такое индивидуальное языкотворчество в любом маломальски значимом тексте: Йога-сӯтрах, Сāн̇кхйа-кāриках, Нйāйа-сӯтрах, Ваищешика-сӯтрах и т.д. Всё было бы просто, если бы ограничивалось фразами навроде बालः गृहं गच्छति. Но проблема как раз в том, что никому из писавших на санскрите нет дела ни до बालः, ни до того, куда он там गच्छति. Да и вы сами, признайтесь, учили язык вовсе не ради понимания влёт простейших фраз уровня первоклассников.

После восемнадцати лет изучения санскрита я прихожу к неутешительному выводу: в лице древне- (что тоже вряд ли) индийского языка мы имеем дело с совершенно не приспособленным для сохранения и передачи информации и высокоманипулятивным за счёт своей аморфности инструментом бесструктурного управления обществом. Ни больше, ни меньше.

На этом наш урок подошёл к концу. Для вас его провёл Радим Навьян, любитель затейливых буковок и ярый поборник трезвомыслия. Благодарю всех за внимание.

3 комментария

  1. Х.

    «Мальчик идёт домой» — это еще хотя бы фраза с теоретически проверяемым смыслом (о смысле каждого слова в этой фразе обыватели могут договориться). Когда же используются ссылки-перессылки, да к тому же на абстрактные понятия или недоступные прямому наблюдению обывателя идеи/субстанции/и т.д., то выловить смысл, заложенный автором, из такого текста становится еще сложнее.

    Ответить

    1. Именно поэтому в традиционном обществе всегда ценилась инициация или личная передача. В ходе неё на слова накладываются мыслеобразы, пакеты, чувства инициатора, которые в той или иной части неизбежно считываются адресатом. Если индуктор сильный, то у последнего просто происходит непроизвольный сдвиг Точки Сборки в нужное положение, в котором он «сам всё понимает» как надо. Хотя бы на время.
      Тексты на это не способны. Даже если исследователь отвоюет новое положение Точки Сборки, то вовсе не благодаря тексту, а в ходе интенсивной внутренней мыслительной, психической работы, взаимодействия с информационным полем. Ну и, если повезет, сможет стать новым живым индуктором, имеющим полное право на личные инициации.

      Ответить

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *